вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Армянство и Империя. Введение" - Круглый стол

23.06.2006 Карен Агекян, Рачья Арзуманян, Светлана Лурье, Александр Григорян, Гагик Арутюнян Статья опубликована в номере №2 (2).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

В круглом столе вместе с главным редактором журнала участвуют известный ученый-этнопсихолог из Санкт-Петербурга Светлана Лурье, Александр Григорян (МГУ), Рачья Арзуманян (Арцахский университет). Обозначил свою позицию также руководитель научно-образовательного фонда "Нораванк" Гагик Арутюнян, которому не удалось принять полноценное участие в работе. Обширность темы не позволяет охватить ее в рамках журнала. Наш Круглый стол — только введение.

К. Агекян: Для начала попросил бы участников Круглого стола прокомментировать две цитаты:

"Да разве вы что-нибудь смыслите в армянине? Какое странное существо. Видимость, но не он сам. А что же он сам, его характер? Напрасный труд. Ищешь его суть, находишь, но сразу видишь, что и это видимость. У него беспокойное лицо, его трудно рисовать. Вы видели его жилище? Ведь это кротовая нора, но обойди его страну: какие дивные монастыри, мощные крепости, узорчатые хачкары. Разве поверишь, что все это воздвиг он? Слушаешь его разговор, половина слов — хула на церковь и Бога, всю страну застроил храмами, но раз в год не зайдет помолиться, жизнь проживет без молитвы. Веру свою никогда не проповедовал другим, и разве поверишь, что его история есть история величайших религиозных войн, что устами Нарекаци это немолящееся племя вознесло величайшие молитвы к Господу… Он возмущает порядок, не признает власть ни в обществе, ни в государстве, ни в идеологии. Разобщенный, независимый, мятежный народ. Мне кажется, что в глубине армянского сердца очень глубоко запрятана обида. Это обида орла, низвергнутого с вершин. Трепещет, рушится в камни и грязь, ломает крылья. Подносят ему еду, отворачивается, отказывается, не любит ни рабства, ни счастья, предпочитает страдание и свободу. Меланхоличен, замкнут, обособлен, сам по себе не растворяется" (Дереник Демирчян).

"Для гражданина Армении самая большая утрата — это утрата статуса человека империи. Утрата защиты империи в лучшем смысле этого слова, как и утрата смысла империи, носителем которого всегда была Россия. Имперского человека мы потеряли. Великого человека, возвышенного человека, утвердившегося человека. Можете называть этого человека дитем царя, дитем Москвы или же дитем империи. И я осмелюсь утверждать, что армяне, начиная с 70-х годов прошлого века и по наши дни, были более возвышенными, более могущественными и, хотя это может показаться парадоксальным, более свободными армянами, чем те, которые освободили нас сегодня от имперского ига" (Грант Матевосян).

Р. Арзуманян: Если смотреть на цитату Демирчяна с высоты прожитых и пережитых Армянством событий последних десятилетий, они, на мой взгляд, однозначно показывают несостоятельность его взгляда на Армянство. В свое время он соответствовал армянским реалиям, истине, но это была истина, лежащая на поверхности, не затрагивающая глубинные слои народной жизни.

По прочтении Демирчяна складывается впечатление об Армянстве, как о легкой зыби на поверхности океана, переменчивом горном ветерке. А как же тысячелетняя культура? Ветерок или рябь на поверхности океана жизни не обладают необходимой энергетикой для рождения Нарекаци.

На самом деле противоречивым, легким, переменчивым, зыбким было поколение советских армянских интеллигентов, писателей, но никак не сам народ — иначе невозможно объяснить прошедшие тысячелетия и последние десятилетия армянской истории. У раздираемого внутренними конфликтами человека появляется неистребимое желание, наваждение трактовать победы армянского духа, армянского оружия как случайность, отказаться от них, переписать историю, приведя ее в соответствие со своим, не побоюсь этого слова, больным внутренним миром. Налицо попытки преодолеть свою болезненную разорванность через "обобщение" болезни на все Армянство. Вероятно, предикат "армянская болезнь", как наркотик для тяжелобольного, временно подавляет боль.

Комментировать Гранта Матевосяна, честно говоря, не хочется. Он слишком узок и в данной цитате выглядит просто некомпетентным человеком. Или же надо уточнить терминологию и понятия. Кого он понимает под гражданином Армении? Почему "всегда была Россия", — а где та же Османская, Византийская и прочие империи? Непонятно какой временной масштаб использует автор. Как можно оценивать народ с тысячелетней историей по каким-то двум векам, — нелогично, если не сказать жестче. Что значит "более возвышенного, могущественного человека"? Возвышенного по отношению к чему, кому, могущественного для кого, чего? Я вижу множество прилагательных, предикатов, но не вижу того полюса, относительно которого Грант Матевосян выстраивает свои отношения, он его не называет. Если позволить себе "интерполировать" его взгляды, то в качестве полюса выступает Империя и речь идет об имперском человеке армянского происхождения. Но причем тут тогда Армения? Что он называет Арменией? И так во всем…

Боль, большая боль талантливого писателя, у которого в один миг выбили из-под ног мировоззренческую базу. Но, как и в случае с Демирчяном, это проблемы личностей, а не народа. Все взаимосвязано, — за отказ от глубины, искусственное и неправомерное сужение исторического масштаба, горизонта приходится платить разрывами и противоречиями в сознании.

К. Агекян: Характерно, что оба наших писателя в данных цитатах атомизируют Армянство, говорят прежде всего об армянине. Демирчян изображает его каким-то анархо-индивидуалистом, временами способным на вспышки культурной деятельности. Матевосян в приведенной цитате, конечно, эмоционален и сознательно доводит мысль до крайности. У него есть самые разные, противоречащие друг другу высказывания по теме. Здесь он объявляет армянина вообще лишенным ценности и смысла существования вне имперского контекста. Сходятся они с Демирчяном в одном — оба не видят устойчивых структур, институтов, идеологий в атомизированной армянской среде. Один считает, что Армянство при этом не готово встраиваться в чужие, спущенные "сверху", структуры. Другой считает, что готово, и только выигрывает при этом. Оба взгляда имеют определенную традицию в Армянстве — именно об этом интересно было бы поговорить.

Ал. Григорян: В целом Демирчян гораздо ближе к истине. Если рассматривать историю Армянства во всей полноте, одна из самых характерных ее особенностей с незапамятных времен — настойчивое утверждение ценности своего независимого, самостоятельного развития. Поражение в политической сфере вело к усилению сопротивления, укрепляло тенденции автономного развития в культуре и, в особенности, в религии. Об этом, кроме армянских историков (вспомним знаменитые слова Хайка перед битвой с Белом у Мовсеса Хоренаци) свидетельствовали и иноземцы. Как утверждает, например, древнегреческий историк Ксенофонт, на вопрос Кира, почему он восстал против Мидии, армянский царь Ерванд ответил: "Я стремился к свободе, потому, что предпочитаю и сам жить свободным и детям своим оставить свободу!".

Почти все народы, в том числе и могущественные когда-то персы, на долгие годы признали свое подчиненное положение в Арабском халифате, более того, приняли ислам. Объективно у армян было гораздо меньше возможностей сопротивляться, поднимать восстания против арабского владычества, однако именно армяне были самым непокорным для халифата этносом. Отсюда во многом и стремление халифов обезглавить армянский народ, уничтожив наиболее видных нахараров. В ту эпоху многие армяне не были согласны на подчиненное положение и в другой империи — Византийской. Они использовали противоборство между двумя империями для достижения независимости — вспомним деятельность Теодороса Рштуни, и, разумеется, основателей династии Багратидов.

В крайне неблагоприятных внешних условиях стремление наиболее радикально настроенных нахараров к независимости не могло не привести к расколу в армянском обществе. Одни "умеренные" патриоты были согласны регулярно платить дань и участвовать в войнах на стороне арабов, получая взамен относительную свободу во внутренних делах и религиозную терпимость халифата. Другие — хотя еще вопрос, можно ли их называть патриотами — покупали относительную самостоятельность и защиту от арабов, прочно встраиваясь в Византийскую империю посредством принятия халкидонитского (православного) исповедания. (Род Пахлавуни, сумевший сохранить на службе империи свою конфессиональную независимость, был исключением из правила). При этом ни одна из двух империй не могла быть уверена, что настроение той или иной части армян не изменится на противоположное. Армянской пассионарности в то время еще хватало, чтобы лелеять мечту о независимости и пытаться ее реализовать, почуяв ослабление имперской хватки. Вот и получается: "Он возмущает порядок, не признает власть ни в обществе, ни в государстве, ни в идеологии. Разобщенный, независимый, мятежный народ…"

Конечно, это слова писателя, поэта (вспомним его стихотворения в прозе), а не аналитика. С отдельными моментами можно спорить, но какую-то, и немалую часть истины он ухватил. Хочется еще отметить, что нереализованное стремление к независимости имело двоякие последствия. Во-первых, армянское общество постепенно становилось более атомизированным, армянин замыкался в семье, которая стала оплотом его самобытности и самостоятельности. Во-вторых, давящий комплекс зависимости вел к стремлению возвыситься в рамках и за счет империи. Поэтому многие армяне становились проводниками имперской политики по отношению к другим народам и в этом смысле делались, говоря словами Гранта Матевосяна, "более возвышенными, более могущественными… более свободными армянами". Цена возвышенности, могущества и свободы (хотя, может ли быть свободным подданный империи?) состояла, в конечном счете, в "добровольно-принудительном" отказе от идеи независимого национального существования, не говоря уже о том, что в течение двух-трех поколений многие из этих "возвышенных" людей переставали ощущать себя армянами. Безусловно, для таких армян "самая большая утрата — это утрата статуса человека империи", поскольку ценность независимого национального бытия для них давно перестала быть ценностью. После "утраты защиты и смысла империи", почва закачалась у них под ногами.

Однако события нашей новейшей истории показали, что, кроме "детей империи" среди армян достаточно много людей, для которых ценность самостоятельного существования остается одной из высших ценностей. Они способны вне империи созидать свое национальное бытие в политической и культурно-духовной сферах. И слава Богу!

Комментировать слова Демирчяна по отношению к религиозности армян непросто. Наши предки строили церкви прежде всего для того, чтобы хоть в области духа отстоять свою независимость, самостоятельность. Как писал Костан Зарьян, после смерчей тамерланов, армянин видел камни разрушенных храмов и исступленно принимался строить новые, восстанавливая и продолжая свою собственную, самостоятельную духовную традицию. На молитвы не оставалось сил и времени, но разве сами эти храмы не есть свидетельство глубочайшей религиозности тех, кто их построил? И, конечно, Демирчян неправ в том, что армяне веру свою никогда не проповедовали другим, но это уже отдельная тема.

К. Агекян: "Настойчивое утверждение ценности своего независимого, самостоятельного развития" — это и есть одно из определений народа. Это как воля плыть у человека, оказавшегося в воде. В противном случае народа просто нет. Он может вынырнуть ненадолго и снова, на сей раз окончательно, пропасть в водах истории.

А. Григорян: Не могу не согласиться с таким определением народа. Правда, здесь необходимо сделать важное уточнение. Далеко не все народы пытались и пытаются сейчас реализовывать на практике эту ценность, особенно в неблагоприятных условиях, когда есть риск потерять и то жалкое подобие самостоятельности, которое имеется. С другой стороны, благоприятные условия могут так никогда и не наступить.

К. Агекян: Случаются энергетические спады "на дистанции", когда подхватывает течение и возникает потребность сэкономить силы, временно перестать выкладываться.

Возможно, в народе изначально заложена определенная программа, как набор генов в человеке. В этой программе известна "длина дистанции". Бывают дистанции спринтерские, бывают стайерские — последние предполагают отрезки времени, когда активность в народе резко спадает. В этом случае подключение к империи есть просто подключение к чужой энергии — надежда на подпитку, как правило, иллюзорная. Энергия в таких случаях не безлика, как в розетке, и поэтому опасна. Империя расходует энергию на имперское строительство, освоение земель и живущих на них народов. Ей важно выхолостить все национальное, особенно в местных элитах разного рода, переключить их на себя, на решение своих задач. Очень скоро направление энергообмена меняется, Империя начинает забирать созидательную энергию народа.

С. Лурье: Армяне — сложный народ. Поэтому к ним приложимы самые разные высказывания, даже самые противоречивые. Я изучала отзывы путешественников XIX века об армянах — от самого позитива до самого негатива. Но в каждом случае понятно, откуда такое мнение могло возникнуть.

Обе приведенные цитаты отражают какой-то срез реальности. Высказывание Демирчяна как раз и отражает эту противоречивость. Что касается тяги армян к империям, мне кажется это безусловным. Но тут нужно отказаться от излишне политизированного подхода. В основе армянской имперскости лежит тяга к большим масштабам. Современная Армения слишком мала, чтобы она могла удовлетворить армян. Мне кажется, что заниматься государственной деятельностью в таких мини-масштабах армянам просто неинтересно. Последнее, правда, относится только к ереванским армянам. У карабахцев наоборот. Там масштаб еще меньше, но они просто тешутся от возможности строить свое. У ереванцев же просто боязнь замкнутого пространства. А почему именно Россия оказывается воплощением империи в идеале, так это потому, что армяне были в ней своими, чувствовали себя в ней хозяевами и удовлетворяли в какой-то степени свое стремление к самореализации в качестве имперского народа.

А. Григорян: "Боязнь замкнутого пространства" вряд ли является подходящим объяснением. Этот тезис совершенно не учитывает такой параметр армянской жизни, как ее протяженность в глубину. Такая глубина характерна, например, для "замкнутого пространства" шедевров средневековой армянской архитектуры. Другой напрашивающейся аналогией является скупость изобразительных средств и бесконечное многообразие созданных с их помощью хачкаров.

К. Агекян: Чтобы подтвердить точку зрения уважаемой Светланы Владимировны о тяге армян к большим масштабам позволю себе привести пример из книги воспоминаний Левона Сюрмеляна в советское время переведенной на русский язык. Во время войны Первой Армянской республики с турками автор юношей-беженцем попадает в кабинет начальника штаба армянской армии, бывшего царского офицера, и видит его сосредоточенным над картой военных действий на фронте. Только это не армяно-турецкий фронт, на котором в ближайшие недели решится вопрос быть или не быть армянскому народу, решится судьба десятков тысяч женщин и детей — вырежут ли их наступающие аскеры? Начальника штаба интересуют другие масштабы: далекий фронт боев между белыми и красными, где решается судьба Империи.

Тяга к большим масштабам сомнению не подлежит, только откуда она взялась и у кого? Ведь не все армяне занимаются "государственной деятельностью", кто-то еще "сеет и пашет". Такой же конкретизации требует утверждение о том, что армяне были в России своими. В какой России — дореволюционной, советской? Если речь идет о дореволюционной, то в отношении власти к армянами были совершенно разные периоды. Кто был своим, кто чувствовал себя хозяином в Российской империи и СССР? Лорис-Меликов, Лазарев, Анастас Микоян, Арам Хачатурян или деревенский житель, кое-как говоривший по-русски?

В принципе, армяне были "своими", "хозяевами" и в Византийской империи. Если армянское происхождение императора Маврикия представляется сомнительным, оно не подлежит сомнению у других императоров: Льва Армянина, Ираклия, Василия Македонянина, Романа Лакапена, Иоанна Цимисхия. И армян-полководцев, и знати армянского происхождения в Византии было гораздо больше, чем в России. Но что это доказывает? Большинство из этих людей, облеченных властью, — на самом деле крохотная прослойка — просто отделились от своего народа, приняли православие, говорили по-гречески и относились к армянам ровно так же, как императоры из греков. Их ближайшие потомки полностью ассимилировались. Для основной массы армян, живущих на своей земле, они были совершенно чужими, как и "ромеи". А ведь о "ромеях" все армянские историки без исключения отзываются с глубокой неприязнью.

В Османской империи армяне тоже (формально говоря) были гораздо более "своими", чем в Российской — если сравнить их долю в экономических и финансовых ресурсах двух стран, сравнить число армянских периодических изданий, вспомнить о Конституции армянского "миллета" (в переводе — "нации"), выработанной Армянским Национальным Советом и утвержденной Портой в 1862 году. Но опять-таки о ком речь, о каких армянах? Об узком привилегированном сословии константинопольских "амира" или о бесправных армянских крестьянах в вилайетах?

Может быть, под выражениями "свои" и "хозяева" Вы подразумеваете, что армяне в целом, как народ, не подвергались в Российской империи систематической дискриминации, как, к примеру, в Османской? А кто в тогдашней России подвергался ей кроме поляков и евреев? Грузины тем более (как православные) не подвергались. Так и они тоже были хозяевами, плюс белорусы, украинцы, молдаване? Или только русские и армяне?

С. Лурье: Российская империя была для армян своей, потому что ее идеалы могли восприниматься армянами как близкие их собственным. Российская империя была православной, как и Византийская, но в последней религиозные различия чувствовались намного больше. Там было острое противостояние, и армяне, принимавшие Православие, фактически переставали быть армянами. В XIX веке в Российской империи армяне не так чувствовали свою инаковость. Да и в целом все христианские народы имели в империи равные права.

Теперь, что касается тех, кто пашет, то есть народной массы. Они примерно так же представляют имперскость, только в своих категориях, так же воспринимают ее масштабность. Это у интеллектуалов могут быть между собой противоречия, а народная масса у армян мыслит очень синхронно. Это специфическая черта армян.

А. Григорян: Ссылка на "тягу к большим масштабам" является слишком простым ответом. В лучшем случае это лишь "рационализация" линии поведения достаточно большой группы людей армянского (только ли армянского?) общества на различных этапах исторического развития. Задача созидания сильного национального государства не менее масштабна. Вслед за этим можно переходить к решению еще более "масштабных" задач.

Армянская империя Тиграна II, несмотря на ее непродолжительное существование, олицетворяет собой принципиальную возможность такого пути реализации имперских амбиций. Другое дело, что встроиться в готовые имперские структуры было значительно легче, чем в процессе противостояния этим мощным структурам созидать свое независимое национальное бытие и претендовать затем на лидерство, по крайней мере, региональное.

Р. Арзуманян: Не берусь судить, можно ли называть Великую Армению Тиграна Второго империей. Если это действительно была империя, то возникает достаточно много серьезных вопросов. Уже говорилось о том, что империя есть живой организм. Если мы имеем свидетельства ее смерти, надо определить, какая это была смерть — естественная, вследствие старости или насильственная, когда мы имеем дело с неразвернувшимся, убитым социумом. В любом случае мы сталкиваемся с большим числом вопросов об истоках "армянской империи". Принятая хронология не оставляет места для созревания такой реальности, — она не просматривается, если только не принять точку зрения Мовсеса Хоренаци, когда он пишет о "легендарном" периоде армянских царей. Видимо, легенды в данном случае имеют под собой реальную историческую основу.

А. Григорян: Можно ли сказать, что на разных исторических этапах в армянском обществе среди его наиболее пассионарной части преобладали люди, готовые пойти по пути наименьшего сопротивления? И почему это происходило? Ведь многие из них были далеко не робкого десятка. Не согласен, что это была лишь "крохотная прослойка". В византийскую эпоху это были довольно значительные массы людей, которые за свой выбор расплатились практически полной ассимиляцией своих потомков. Причем многие из них (особенно низшие слои в социальной иерархии) долгое время сознавали себя армянами и после принятия халкидонитства. Однако, после падения Византии, они с легкостью принимали ислам и отуречивались, поскольку до этого постепенно утратили национальный иммунитет, позволявший сопротивляться ассимиляторскому давлению.

Р. Арзуманян: Относительно цитат участники дискуссии уже указали, что именно является в них неприемлемым. Оба писателя атомизируют Армянство, пытаясь свести его к отдельным личностям, и напрочь не хотят видеть ту черту своего народа, которая видна даже стороннему наблюдателю, а именно тягу к большим масштабам. Такая слепота есть своего рода инфантилизм и боязнь заглянуть глубже в духовный мир своего народа.

Противоречивость Армянства действительно имеет место быть, однако, это следствие его сложности и позиции внешнего наблюдателя, когда каждая грань и срез при попытках "препарировать" явление получаются уникальными и имеющими мало общего с предыдущими "срезами". Исследователь сталкивается с явным противоречием, которое невозможно снять, оставаясь в рамках научного, аналитического подхода. Писатель обязан был понять, что такой подход к явлению не дает права обобщать полученные результаты и относиться к Армянству как чему-то эклектическому, несостоявшемуся.

Все элементы и противоречивые порывы Армянства объединяются в единое гармоничное целое, которое достаточно трудно, если вообще возможно разглядеть извне. В этом смысле к Армянству могут быть применимы тютчевские слова, обращенные к России. Меня всегда больше интересовали именно данные "подобия" и параллели в судьбах Армянства и России, нежели взаимодействие в рамках имперской парадигмы. Меня не покидает ощущение, что в данном случае мы имеем дело с гораздо более глубокими процессами, взаимодействиями, нежели принято считать. Однако это отдельная тема.

Другой вопрос, на который я пока что не смог найти ответа, — насколько сознательным был отказ Армянства от национально-политического проекта в пользу проектов религиозного и культурного, когда стремление к большим масштабам, большому пространству полностью реализовывалось в плане духовном, но не политическом. Важно отдавать себе отчет в том, что принятие христианства, создание Армянской Апостольской Церкви, появление армянского алфавита позволило Армянству решить проблему самоидентификации, так как в те времена разделение между народами происходило именно по данным критериям, иным нежели "кровь", "почва" и прочее.

Возможно, это был сознательный выбор, диктуемый пониманием "длины" предстоящей дистанции и характером наступающей эпохи, но не исключен и чисто "эволюционный" ответ. Так или иначе "сворачивание" Армянством во II тысячелетии национально-политических проектов привело к тому, что пассионарная часть народа, склонная именно к государственной, политической службе, была вынуждена встраиваться в чужие политические структуры, в качестве каковых обычно выступали именно империи. Факт воспроизводства Армянством таких личностей указывает, что функции политического строительства в армянском народе не отмерли как атавизм, но продолжали функционировать.

Непросто дать однозначную характеристику такого рода служению. С высоты имеющегося у нас опыта отказ от национального политического проекта, беззаветное служение чужим империям выглядят как очевидный проигрыш, но не надо забывать, что мы живем в совершенно другом мире, который строится на основе других ценностей. Нам даже теоретически не дано полностью погрузиться в историю, до конца понять все мотивы, движущие силы прошлого.

А. Григорян: Какие специфические черты армянского общества, социальной психологии армян, способствуют тому, что часть пассионарных личностей встраивается в имперские структуры, часто выполняя функции, противоречащие интересам Армянства, оправдывая все это ссылками на "тягу к большим масштабам"? Подчеркну, что речь должна идти не только о специфических чертах армянского мира в целом, но и о характерных чертах тех, кто уходит из него в поисках лучшей доли. Это очень тяжелая проблема, но рано или поздно надо ее обсуждать.

Р. Арзуманян: Не стоит забывать, что в силу отсутствия государственности на протяжении последних столетий мы не имели возможность готовить в рамках армянского общества госслужащих, военных, администраторов, умеющих мыслить и оперировать необходимыми масштабами и критериями. Если человек шел в чужие структуры за знаниями и опытом, которого просто не было в армянском обществе, он рисковал растратиться. Но очень часто другого выхода не оставалось.

К. Агекян: Если бы хоть в трети случаев эти знания и опыт потом служили бы Армянству… Невозможно годами служить Империи, не поддаваясь ее чарам.

Вообще-то проблема не в людях, проблема с Армянской Идеей, с ее относительной непроясненностью. У Империи все наоборот, она всегда стоит на ясной и красивой Большой Лжи. Сознательного обмана здесь, как правило, нет, это просто-напросто неизбежный путь развития. Империя берет высокую идею и начинает осуществлять ее средствами принуждения и насилия. Идея быстро выхолащивается, зато насилия, обслуживающего имперские притязания, становится все больше.

Подчиняя Восточную Европу, направляя военных советников в Египет или Анголу, СССР вовсе не заботился о "соединении пролетариев всех стран" и "власти трудящихся". Политика диктовалась собственной логикой Империи. Она надолго, если не навсегда, дискредитировала идеи коммунизма. Точно так же собственная логика Империи диктует политику США, а вовсе не программа утверждения демократии во всем мире. Наоборот, именно политика США наносит страшный ущерб замечательной идее демократии, которая постепенно начинает во всем мире ассоциироваться с бомбардировками. Разрушение церквей и массовый атеизм в России после семнадцатого года тоже были связаны с предшествующими методами реализации идеи "Православного Царства от мира сего". Тогда православие настолько срослось с властью, что слишком многие внутри страны стали ассоциировать его с полицией и казачьими нагайками.

Когда "пассионарная часть" армянского народа "встраивалась" в политические структуры империй, она неизбежно становилась проводником и соучастником Большой Лжи. Для Армении все это заканчивалось далеко не безобидно. Армянские большевики во имя "победы пролетариата" разлагали перед лицом вражеской угрозы Первую Армянскую Республику и ее армию. Это только один из множества примеров.

Неимперские народы редко оперируют Большими Идеями, им "быть бы живу". "Национальную Идею"— жить на своей земле по своим законам — я не беру здесь в расчет, без нее просто нет народа, а есть народность. Отсутствие Большой Идеи и спешащей обычно следом Большой Лжи — одновременно сила и слабость. Плюс очевиден — любая ложь несет в себе семена саморазрушения. Минус в том, что без больших идей трудно организовать масштабное действие, направленное на экспансию. История мало кому оставляет шанс спокойно жить в своей нише. Если народ не субъект экспансии, он очень скоро становится ее объектом.

Р. Арзуманян: Более удачным было бы выражение "Большое Заблуждение", когда у народа, обладающего потенцией, мощью происходит некий сбой, в результате которого появляется желание достичь вечности и бессмертия не через духовное и культурное развитие, но разворачивание Империи. При этом одними из основных принципов строительства становятся насилие и экспансия, когда в состав Империи включаются все новые и новые народы и племена.

К. Агекян: Возможно, самый подходящий термин — "сбой", поскольку он в меньшей степени обременен шлейфом смыслов. Для переболевшего Империей народа-субьекта Имперская Идея postfactum осознается, как заблуждение, самообман. Для остальных народов Империи все это выглядит как ложь, которую им пытались навязать извне.

Р. Арзуманян: И еще одно возражение. Говорить о том, что каждый народ "обречен" на экспансию не совсем корректно. Каждый народ имеет свою тайну, свою судьбу и жестко привязан к географии, ландшафту (если по Шпенглеру), в рамках которого он разворачивается в истории. Оторвите народ от его территории, и он погибнет. Для армян это Армянское Нагорье, которое сформировало армянский народ и наполняет смыслом армянскую историю. Это и есть армянский мир, а все, что вне его пределов — уже от лукавого.

К. Агекян: Экспансия бывает разной. И это не обязательно захват чужого, но и возвращение своего. Армянство много веков назад утратило политическую власть на Армянском Нагорье, девяносто лет назад было выбито оттуда физически. Наше возвращение на Армянское Нагорье, если оно когда-нибудь произойдет, тоже может быть названо экспансией. Но с какой идеей, под каким знаменем? К примеру, евреи вернулись в Палестину, как на "землю обетованную", где Авраам заключил с Яхве завет об избранности еврейского народа. Не будь этой идеологии избранности, возвращение вряд ли стало бы успешным. Вот пример, крайне редкий, неимперского народа, ведомого Идеей. У Армянства Идея скрылась в скалу вместе с Мгером-младшим, мы не можем различить ее в камне и снова ею овладеть.

Р.Арзуманян: Империя неизбежно вынуждена предпринимать и предпринимает попытки стандартизировать и уменьшить разнообразие завоеванных социумов. Ради эффективного управления ей нужно добиться однородности. Но рано или поздно Империя сталкивается с народами, чей уровень культурного развития соизмерим с имперским или даже превосходит его. Своего рода инерция и принцип неограниченного расширения не позволяет Империи увидеть данный факт. Тем самым в ее состав оказываются включенными элементы, которые в лучшем случае никогда не будут полностью ассимилированы. В худшем (для Империи) случае жесткость, мощь, ресурсы Империи, имперских структур будет использоваться против самой Империи, у которой, в силу ограниченности базиса, нет никакой возможности этому противостоять.

Раз за разом Империи оказываются неспособными отказаться от принципа расширения и применения силы на ряде направлений с переходом к диалогу. Соблазн военной экспансии оказывается непреодолимым. Таким образом, уменьшение разнообразия внутри Империи и разворачивание жестких социальных конструкций заводят Империю в ловушку, из которой нет выхода. В социальном организме Империи оказываются заблокированными механизмы регенерации и обновления. Жесткость и иерархичность, принцип насилия позволяют достичь быстрого расширения жизненного пространства и материальной мощи, но при этом Империя вступает в противоречие с многообразием жизни и в принципе не в состоянии справиться с ним. Рано или поздно она сталкивается с новой соразмерной себе реальностью. С народами, обладающими "Тайной", "Душой", "Миссией", против которых Империя и имперская мощь оказываются бессильными — картина, которую мы уже несколько веков видим на Кавказе, в Афганистане, Ираке и пр.

Г. Арутюнян: Империя — это концентрированная, материализованная геоидеология. Она должна выполнять некую миссию, возможно, не всегда приемлемую для других. Империя реализуется до тех пор, пока реализуется экспорт идейных, духовно-культурных ценностей. Империя может успешно функционировать до тех пор, пока функционирует в нелинейном режиме. Не стоит путать тривиальное завоевание народов и стран с понятием Империя. По крайней мере мы не должны этого делать.

Р. Арзуманян: Да, действительно можно говорить об Империи, как о геоиделогии. Вопрос в другом: обладает ли Империя монополией на нее, позиционируя себя в качестве единственного и уникального средства "привязки" социума к географическому пространству? Или же существует множество идеологий, решающих ту же задачу? Я склоняюсь ко второму.

Г-н Арутюнян достаточно уместно ввел тезис о развитии Империи, которая не есть нечто статичное. На первых этапах своего становления она действительно является генератором в том числе и духовных и идейных ценностей. Она излучает свет, который притягивает окружающие народы и делает Империю привлекательной и желанной.

Это позволяет говорить об Империи как о живом организме, и именно здесь начинаются проблемы. Как и любой живой организм, Империя уже в "зиготе", на уровне "ДНК", несет в себе идею конечности, смерти, которая в последующем начинает отрицаться. Появляются претензии на бессмертие и вечность, которые противоречат природе имперского организма. Причем, чем дряхлее Империя, тем чаще и охотнее говорится о ее бессмертии. Именно на вершине могущества и начинающегося заката имеет место неконтролируемое и убийственное расширение имперского организма в пространстве.

Да, можно говорить о том, что уходит одна Империя и приходит другая, обеспечивая тем самым бессмертие самой идее Империи как таковой, а не конкретной исторической ее реализации. Ушла Византийская Империя, пришла Османская. Сейчас налицо все симптомы ухода Российской Империи, которую, возможно, сменит другая, но имперская реальность. Однако всегда есть соблазн вопроса, — а есть ли другой способ организации и "привязки", взаимодействия географической реальности с социальной? Если нет, то каким образом "классифицировать" армянскую реальность — ведь ей на протяжении тысячелетий удается сохранить базисные характеристики, позволяющие говорить об "армянском мире", "армянском видении мира". Каким образом Армянству удается оставаться Армянством, когда вокруг рождаются и умирают великие империи?

К. Агекян: Идет не просто захват Империей ресурсов, жизненного пространства, выгодных форпостов или рубежей, но параллельное воплощение в другом, символическом измерении некоего идеала. Империи важно представить это измерение, эту идеологическую "картину мира", как истину. Но что первично, а что вторично? Не исключено, что первична потребность народа в экспансии, а идеи, в том числе большие, вторичны, возникают задним числом. Ведь не знали же русские крестьяне-переселенцы ничего о "Третьем Риме", когда осваивали Сибирь. Похоже, это был народный дух, который постепенно оседлало самодержавие и заставило служить Империи.

Г-н Арзуманян вовремя подчеркнул очень важный момент: стремление Империи монополизировать все сферы исторического созидания. Неимперскому народу Империя как бы говорит: "Зачем напрягаться и строить нечто свое — малое и провинциальное, выдумывать свою убогую доморощенную идеологию? Я смогу наиболее эффективно представлять твои интересы в глобальном масштабе. И ничего особенного я у тебя отнимать не собираюсь. Ты сможешь петь и плясать под свои барабаны и дудки, кушать плов по своим рецептам. Я дам лучшим из твоих сыновей шанс надеть имперский мундир с красивыми галунами и эполетами, участвовать в эпохальных битвах, получать ордена, овеянные долгой и славной традицией. Другим лучшим твоим сыновьям я дам образование, чтобы они могли прославлять себя и Империю на весь мир. Как граждане Империи они смогут мыслить глобальными масштабами, вырваться из своего затхлого провинциального дворика. Я дам им возможность почувствовать себя участниками Великой битвы между Абсолютным Добром и Абсолютным Злом. Середины нет — альтернативой Империи может быть только безнадежный провинциализм, альтернативой Великой имперской битве могут быть только грабежи и бессмысленная резня".

Не могу не привести пару обширных цитат из поэта и публициста Ст.Куняева. Из множества подобных цитат есть, наверное, более характерные — эти просто первыми подвернулись под руку.

Цитата номер один:

"Я всегда любил переводить стихи, в которых трепетала какая-то глубокая сущность национального бытия, но выраженная в картинах, в образах, в мелодии, в религиозном чувстве… Стихи же, где национальное чувство существовало в восклицаниях, в лозунгах, в патриотической риторике, никогда не нравились мне, и я всегда отказывался переводить их. Однажды популярнейший в 60-е годы поэт Армении Ованес Шираз пригласил меня на свой вечер в Ереванский оперный театр. Народу в театре было битком. Мои знакомые армяне закатывали глаза, крутили головами, разводили руками, давая понять, что сегодня Шираз, "вай-вай!", прочитает нечто необыкновенное.

Толстый седовласый Шираз вышел на сцену и, яростно жестикулируя, стал читать стихотворение, каждая строфа которого заканчивалась словом "Арарат!" и вызывала бурю восторгов. Оказывается, все стихотворение, в сущности, и состояло из многократно повторявшейся одной строчки, которая по-русски звучала очень просто:

Ты наш, Арарат!

Но Арарат был турецким, и я отказался переводить стихи поэта Карапетяна, назвавшего себя звучным именем Ованес Шираз…"


Цитата вторая:

"В 1979 году делегация писателей — Серо Ханзадян из Армении, Азиза Джафарова из Азербайджана и я — приехали в Ирак. Ирак с его легендарным Вавилоном и угрюмой Хатрой, с руинами Ниневии и сказочным Багдадом поразил меня своим восточным величием. Я смотрел, а глаза не насыщались красотою, я думал, а мысли не могли проникнуть в тайну древнейших пластов истории. Но мои попутчики всю неделю, пока мы путешествовали по стране с юга на север и обратно, своими гортанными голосами спорили только об одном: кому принадлежит Карабах... В конце концов, мне это надоело. Возле высеченных из камня дворцов Петры я попросил остановить машину и сказал им: "Зачем вы сюда приехали? Спорить о своем Карабахе? Мне надоело слышать каждый день: "Карабах! Карабах!" Я, как руководитель делегации, не могу вам этого запретить, но, как русский человек, слушать — не хочу. А если будете продолжать, то, вернувшись в Москву, напишу в отчете, что вы оба душевно больны". Вместо этого, вернувшись в Россию, я написал стихотворение, как я сейчас понимаю, о сущности русской идеи.

"Два сына двух древних народов/такой завели разговор/о дикости древних походов,/что вспыхнул меж ними раздор.
Сначала я слышал упреки,/в которых, как корни во мгле,/едва шевелились истоки/извечного зла на земле.
Но мягкие интеллигенты/воззвали, как духов из тьмы,/такие дела и легенды,/что враз помутились умы.
Как будто овечью отару/один у другого угнал,/как будто к резне и пожару/вот-вот и раздастся сигнал.
Куда там! Не то что любовью/дышали разверстые рты,/а ржавым железом, и кровью,/и яростью до хрипоты.
Что было здесь правдой? Что ложью?/Уже не понять никому./Но некая истина дрожью/прошла по лицу моему.
Я вспомнил про русскую долю,/которая мне суждена -/смирять озверевшую волю,/коль кровопролитна она.
Очнитесь! Я старую рану/не стану при всех растравлять/и, как ни печально, не стану/свой счет никому предъявлять.
Мы павших своих не считали,/мы кровную месть не блюли/и, может, поэтому стали/последней надеждой земли.


"Последней надежды земли" больше нет. Так что можете жечь дома, угонять овечьи отары, резать друг другу глотки. Россия больше не вмешивается в ваши древние распри" (конец цитаты).

Суть в том, что все настоящие Войны, осмысленные конфликты и споры происходят между Империями. Если противник у Империи не имперский, значит он по определению террорист, бандит, дикарь, тайно финансируемый, стреляющий из-за угла. Какие бы подвиги личной храбрости он не совершал, это только доказывает его нецивилизованный фанатизм, зомбированность. Тогда как подвиги имперского солдата всегда совершаются с полным сознанием своей миссии, в одухотворенном служении Империи.

Если же войну (или просто спор) ведут между собой два неимперских противника, имперский человек взирает на это с брезгливостью. Такой конфликт (например из-за Арцаха/Карабаха) по мнению имперского человека никчемен, за ним, видите ли, не стоит никаких идей. Такая война состоит только из теневых сторон — это длинный ряд грабежей, отвратительных насилий, разрушений. Реального смысла она не имеет, поскольку у неимперских народов вообще не может быть никакого оправдания своих политических интересов. Все их законные интересы в сохранении своих песен, плясок и тех стихов, которые способны "трепетать". (Арарат всегда принадлежал либо Российской империи, либо Османской, причем здесь вообще армяне? Ну, живут рядом. Вот пусть и любуются). Не только война, но всякое проявление даже отдельным лицом элементарного внеимперского патриотизма сразу объявляется вещью дикой, опасной, ведущей к упомянутым выше резне и хаосу. В то время как имперский патриотизм — вещь святая, некий Абсолют в мире преходящих ценностей.

Говоря коротко, имперское всегда соотносится с неимперским, как две чаши весов. Империю невозможно возвысить и обожествить, без того чтобы унизить неимперское, предать его профанации.

Я уверен, что Станислав Куняев в целом неплохо относится к армянам, просто рассматривает их с точки зрения имперского человека. В его книге в таком же духе пишется обо всех бывших "братских" народах. Под "русской идеей" и "русской долей" он безсловно пони-мает имперские "идею" и "долю". Под исчезнувшей "последней надеждой земли" тоже понимает Империю, Советский Союз. Почему-то в отсутствие "последней надежды" на линии разделения враждующих сторон же больше десяти лет в целом соблюдается сокращение огня. Зверства в Сумгаите и Баку случились при Советской власти, роль "слуг Империи" в их организации еще предстоит выяснить.

Вообще интересен имперский взгляд на "инородцев". Периферийный народ в своей внутренней жизни, когда он не задействован в имперском строительстве, воспринимается как деталь ландшафта. Есть красивая дубовая роща, есть табун лошадей, и там же рядом, примерно на том же уровне бытия народ со своими любопытными обычаями и особенностями. Но претензии этого народа на самостоятельную политическую роль в истории, на свою идеологию так же нелепы как претензии травы, горы или реки. Отсюда кстати идет "замечательная" аксиома о том, что геополитическое пространство не терпит пустоты. Если одна Империя уходит, покидает регион, образовавшийся "вакуум" (именно этот термин используется в отношении территорий, где проживают миллионы вполне вменяемых людей), тотчас же заполняет другая.

С. Лурье: Я не считаю, что в основании империи лежит ложь. Всегда лежит эсхатологическая идея (даже в Британской империи), но эта идея могла быть как истинной, так и ложной. В основании Российской империи лежала истинная идея, в основании Советского Союза — ложная. Но последнюю армяне воспринимали как игру. Армяне в большинстве своем не понимали, как русские оказались готовы рискнуть своей государственностью ради того, чтобы избавиться от ложной идеи. Армяне больше ценили имперские формы, имперский дух, а не идею, лежащую в основании империи. В этом специфическом смысле армяне не были имперским народом.

Национального политического проекта у армян долгое время не могло быть, поскольку его реализация была невозможна. Все силы уходили на отстаивание своей самобытности. Последняя и в Российской империи оберегалась пуще глаза.

Но в конце XIX века национальный проект возник, хотя и был главным образом культурным. И в течение короткого времени он охватил большинство армян, в том числе крестьян. С имперским он не очень уживался. В этот период отношения между армянами и империей на время ухудшаются. В конце XIX — начале ХХ века этот национальный проект был во многих своих чертах "типовым", похожим на национализм многих народов. Но в 40-е годы ХХ века он получил свою очень оригинальную окраску. Я говорю о времени начала формирования Еревана, который должен был стать точкой собирания армян, разбросанных по всему белу свету. Пошел мощнейший процесс этнической самоорганизации. Но этот проект не противоречил имперскости, поскольку Ереван сам был во многом дитем империи. В 50-ые, 60-ые, 70-ые годы Ереван был, возможно, единственным счастливым советским городом. Армяне создавали свой абсолютно оригинальный мир, новые традиции, новую социально-психологическую общность. Началась новая эпоха в жизни армян. А связь с империей осуществлялась через институты и предприятия ВПК, на которых армяне так любили работать и которыми так гордились.

К. Агекян: До Еревана, который по большому счету действительно возник при советской власти, армяне когда-то жили в счастливых Арташате, Двине, Ани, Карсе, Ване, Тифлисе. В советское же время счастлив был не только Ереван. Каждая республиканская столица была счастлива по-своему, каждая такая столица была баловнем власти. Как любая другая власть, советская власть понимала, что в политическом смысле все решает столица, она должна пользоваться всеми благами в ущерб провинциальным городам и селу. Ценой счастья часто были конформизм, потребительское отношение к жизни и прочее.

Вместе с большинством армян, о которых упомянула г-жа Лурье, я очень сильно сомневаюсь, что распад Советского Союза стал следствием осознанного экзистенциального выбора десятков миллионов людей во имя отказа от ложной идеи. Хочу еще раз уточнить, что не сама изначальная идея является ложной. Идея коммунизма прекрасна, как и идея демократии, идея православного царства столь же замечательна, сколь идея исламского государства, основанного на законах шариата. Ложь начинается тогда, когда эта идея становится знаменем Империи, приобретает тотальность, всеобщность, глобальность, когда она становится той самой "геоидеологией" на экспорт, о которой здесь уже упоминалось. Когда демократию или коммунизм пытаются строить там, где это невозможно и ненужно, когда все иное рассматривается, как вызов, угроза или ошибка, которую необходимо исправить.

Р. Арзуманян: Слова "ложная" и "истинная" идея все же режут слух. Вероятно, правильнее будет говорить об идеях чуждой и родной, вступающей в резонанс с духом народа. В таком случае не только большевистский эксперимент, но и более глубокие пласты русской истории следует признать чужеродными, искусственно привнесенными в русское общество и фигура того же Петра Великого в этом смысле выглядит далеко неоднозначной. Помню потрясение, испытанное в молодости, в студенчестве, когда прочитал строчки Максимилиана Волошина о Петре, как о первом большевике на Руси. Тема, достаточно проработанная русской философской и религиозной мыслью.
В этом смысле непонимание и непринятие Армянством последних этапов русской истории достаточно симптоматично и говорит, скорее, о глубинных проблемах русской истории, нежели об искажениях в Армянстве. С другой стороны, как ни парадоксально это прозвучит, данный факт позволяет говорить о более глубоких связях, "симпатиях", подобиях, существующих между нашими народами. Причем это связи и подобия, проистекающие и проявляющиеся на более глубоких, вневременных пластах народного бытия. Именно эти константы позволяют нам называть один и тот же народ армянским, греческим, русским, независимо от исторической эпохи, несмотря на все те огромные и качественные различия, которые существуют между эллином и современным греком, русским допетровской эпохи и русским 21-го века. Ряд таких элементов можно обнаружить, исследуя мифологию народов, возможно этнопсихологию, — тут больше надо полагаться на мнение Светланы Владимировны.


Термин "имперский дух" пытается "схватить" данный слой, но надо признать его не совсем удачным. Прилагательное "имперский" здесь становится слишком узким, ограничивающим. Повторюсь, на мой взгляд речь идет о более глубинных слоях народного самосознания, связях и симпатиях между Армянством и тем же русским, греческим, персидским и прочими народами. Речь нельзя сводить только к любви к имперской форме — это вторично, так как можно привести множество примеров, когда Армянство вступало в противоречие и открытое противостояние с данной формой.

Если попробовать подытожить. Думаю, нам не удастся разобраться в природе взаимоотношений между Армянством и империями без формулирования более глубокой метафоры, парадигмы, чем имперская. Возможно, это может быть метафора возвращения к истокам, вскрытия, проявления подавленных пластов, ушедших в коллективное бессознательное народов. Возможно источник проблем в самой имперской идее и форме: будучи конечной, она пытается претендовать на вечность и бессмертие, осуществляя экспансию и захват духовного пространства народа. В первую очередь она создает проблемы для самого имперского народа и уже во вторую очередь для родственных и "симпатичных" народов, так как именно они остро чувствуют чужеродность и возникающие при этом "фальшь", "искажения".

К. Агекян: Не уверен, что больше всего страдает от последствий "имперского строительства" сам имперский народ, хотя это стало почти аксиомой. Хуже всего приходится народу на поле битвы между Империями: яркие примеры — Корея, Вьетнам, Афганистан, Ангола.

В прошлом из века в век таким полем битвы оказывалась Армения.

С. Лурье: Я хочу отметить еще одну черту сходства русских и армян, которая безусловно облегчала жизнь армян в Российской империи в отличие от других империй. Русская и армянская крестьянские общины были очень похожи, причем они обе сильно отличались от всех других народов, имевших общинный уклад. Я в свое время не поленилась это проверить. Тут, конечно, надо учитывать принципиальный конфликт между общиной и государством, но армян он не сильно касался. Эти моменты, касающиеся народной психологии, следует принимать во внимание.

И что здесь особенно важно — такая форма общины поддерживала внутренний этатизм народа. Не на уровне идеологии: идеологии мало касались крестьян, а на уровне алгоритма действия. Народу требовалась государственная среда, а ее выражение могло быть разным. Империя была одной из адекватных форм.

Р. Арзуманян: Таким образом, Светлана Владимировна привела еще один довод в пользу того, что мы имеем дело с более глубоким явлением, выходящим за рамки тех или иных имперских форм, идеологий и пр., так как крестьянство, крестьянская община — это глубинные слои народного самосознания. Это даже глубже, нежели культура, которая, все же, творится в городах.

К. Агекян: Совсем недавно мы ездили по делам журнала в Польшу — созрело достаточно много встреч. Эти встречи и разговоры тоже были довольно характерными. Армяне, как вы знаете, играли немалую роль в Речи Посполитой и оставили после себя огромное культурное наследство в виде множества церквей (по этому поводу недавно вышла книга польского архитектора и искусствоведа Яцека Хщоншевского), традиции производства шелковых поясов — непременной детали шляхетского костюма, изготовления оружия и других изделий из металла. Польские армяне в 1630 году приняли унию с католицизмом и с тех пор, как говорили нам в один голос поляки и сами тамошние армяне, "старая эмиграция" пользовалась в польском обществе огромным уважением, как верные сыны и дочери государства. Два примера: в одном из крупнейших костелов Гданьска находится образ Matki Bozei Ormianskiej (перенесенный после Второй мировой из города Станислава), который чтут, как святыню, и католики-поляки. Армяно-католический архиепископ Львова Юзеф Теодорович является сегодня одной из культовых фигур в истории польского католицизма первой половины 20-го века. Старую эмиграцию даже называли "двойными поляками" за их польский патриотизм. Со временем эти люди утратили не только веру, но армянский язык, их фамилии давно оканчиваются на "ич" — Захарьяшевич (Захарян), Мойзесович (Мовсесян), Торосевич (Торосян), Богосевич (Погосян) и т.д. Будучи смешанных с поляками кровей, они сегодня считают себя поляками армянского происхождения, но дорожат армянскими корнями.

Речь Посполитая XVI–XVII веков была мощным государством от Балтийского до Черного морей, ее гражданами были представители разных народов, амбиции у этого государства были довольно серьезными. По многим причинам к нему не применим термин Империя, но, как мы видим, список "глубинных связей и симпатий" к другим народам и государствам можно совершенно точно расширить на поляков и Речь Посполитую, то есть на народ, который по множеству параметров (религиозных, культурных, политических) является как бы антитезисом русских и России. Такими же противоположностями были в свое время Византия и Персия, это не мешало армянам верно служить тому и другому государству и быть множеством нитей связанными с двумя совершенно разными, противоположными по духу культурами.

Говоря о "симпатиях" мы невольно опираемся на самих себя и переносим это на армянский народ в целом. Если бы в нашей дискуссии смог участвовать армянин, родившийся во Франции, посещавший французскую школу и воспитанный в рамках французской культуры, он говорил бы об особой, идущей со времен Киликийской Армении, духовной связи армянского народа с Францией и французами, привел бы список армян, награжденных в новое время орденом Почетного Легиона, указал бы на признание Францией геноцида армян в качестве государственного закона и т.д. В этом смысле надо, мне кажется, объективно признать, что не было на свете народа (включая турок), по отношению к которому армяне чувствовали себя абсолютно чужеродными, отделенными стеной. Для сравнения: между русскими и немцами, русскими и татарами никогда такой стены не было, а между русскими и поляками она существовала и существует по сей день (об этой гармонии и дисгармонии между народами уже писал Гумилев).

Армяне обладали особым даром врастания в чужие культуры и пространства без полного растворения — следствие исторической судьбы. Если с русскими, как справедливо отмечает Светлана Владимировна, они имели схожий общинный уклад, то с другими народами находились другие родственные точки и пласты.

Р. Арзуманян: Пример, приведенный г-н Агекяном, достаточно показателен и позволяет высветить проблему невозможности четкой идентификации армянского народа. Армянство с легкостью ускользает и проходит сквозь любые стены любых классификаций и таксономий, что заставило того же Тойнби, уважающего себя ученого, вероятно, махнув рукой от безнадежности, выделить его в отдельную цивилизацию.

Это действительно интересный вопрос: почему, с опорой на что армяне, расставшись с армянскими религиозными институтами, потеряв язык, во многом культуру, все же продолжают идентифицировать себя с Армянством. Взаимоотношения между другими народами легче поддаются анализу, вписываясь в систему религиозных, государственных отношений. Если даже мы имеем дело с антитезой, то в любом случае это отношения внутри одной и той же системы, внутри одного и того же пространства. Наша армянская "всеядность" и нежелание ассимилироваться в рамках других культур вынуждают отказаться от попыток горизонтальных отношений, связей, интерпретаций. Более того, думаю, термин "врастание в чужую культуру" нужно все же уточнить. Речь должна идти не о врастании, которое предполагает некий акт воли, принуждения, преодоления сопротивления среды, в которую прорастает Армянство, а о каком-то другом процессе, — я бы назвал его процессом проецирования, отображения.

Способность Армянства выскальзывать из всех классификаций и всех пространств вынуждает говорить о большей размерности армянского мира, когда он легко, гармонично и естественно "проецируется", "отображается" на ту или иную культуру, цивилизацию, империю без потери своих основополагающих характеристик и без усилий. Армянский гений расправляет крылья в рамках различных культур, не теряя при этом своего армянского понимания мира. Проблемы начинаются, когда империя предпринимает обреченную попытку ассимилировать, разрушить целостность армянского мира.

К. Агекян: По поводу Армянства в других культурах г-н Арзуманян слишком оптимистичен. Форсированная ассимиляция, безусловно, наталкивалась на сопротивление, но ассимиляция, как естественный процесс, шла безостановочно и до сих пор идет, особенно в рамках христианского мира. Впрочем, не только христианского. Сегодня даже в Ливане — некогда бастионе спюрка — многие молодые армяне чувствуют себя прежде всего ливанцами, интересуются прежде всего ливанскими проблемами. В какую бы красивую упаковку мы это для себя не упаковывали, сколько бы ни отыскивали своих следов в культурах всех континентов, имя этому "рассеяние" — в переводе с греческого "диаспора". Это правильно понимать не только как рассеяние народа, но как рассеяние в окружающую среду созидательной энергии во всех ее видах.


Однако тема наша все же не диаспора как таковая. Я всего лишь хотел сказать, что не могу заметить выборочного служения армян именно Империям. Просто в силу общей масштабности Империй, тех ресурсов, которые позволяют Империям всегда и везде находиться в фокусе внимания, роль армян в Империях тоже на виду, просматривается более рельефно. Многие ли знают генералов и политиков армянского происхождения среди вождей венгерской революции 1848 года? "Слуги Империи" несравнимо известнее. Другие ресурсы, другой промоушн.

Р. Арзуманян: Меня трудно назвать гуманитарием, я привык опираться на логику и аналогичный "жесткий" аппарат, не имеющий ничего общего с эмоциональной сферой, к каковым относится оптимизм и пр. Я вижу факт нежелания Армянства подчиняться нормальным и общепринятым законам, включая ассимиляцию.

Позволю себе привести ваши же слова по поводу поляков армянского происхождения, которые даже после потери языка, вероисповедания, каких-либо других рациональных и поддающихся оценке связей с Армянством все же продолжают себя с ним отождествлять. Люди чувствуют себя ливанцами, американцами, поляками, но при всем при том еще и армянами. Причем вклад именно данного слоя Армянства в возрождении Армении достаточно внушителен и просто незаменим.

Да, можно привести справедливые доводы заинтересованности тех или иных влиятельных сил, империй, эмиссарами которых часто выступают такого рода личности. Можно вспомнить ностальгию, комплексы и прочая, прочая, но позади всех этих объективных и совершенно справедливых аргументов остается некий неуловимый остаток — субстанция, не поддающаяся расчету и просчету.

Поведение Армянства является нелогичным и противоречит правилам, хотя при всем при том выполняются и буква, и дух "социального договора" и, скажем, той же Империи просто невозможно придраться к своему солдату. Но ее не покидает ощущение, что она имеет дело с чем-то необъяснимым, а, значит, непредсказуемым и опасным. Как следствие, возникает желание избавиться от проблемы, избавившись от народа. Это могут быть "мягкие" попытки, — как-то в Российской Империи в конце XIX — начале XX вв. или жестокие как в случае с геноцидом в Османской Империи. Но в любом случае они остаются контпродуктивными и проигрышными.

В попытке как-то объяснить данный феномен была предложена метафора оси дополнительной размерности, которая позволяет качественно расширить пространство поиска ответов, — в том числе на вопросы о взаимодействии Армянства с империями. Какова точная природа этой оси я сказать затрудняюсь, но вслед за великим сынами армянского народа склонен видеть ее в культуре и иррациональной привязанности к Армянскому Нагорью.

Поэтому я соглашусь с г-ном Агекяном по поводу отсутствия какой-то особой специфики в отношениях между Армянством и империями. Не через отрицание особенностей вообще, но через своего рода обобщение — констатацию определенной специфики во взаимоотношениях Армянства со всеми другими народами, государствами, империями.
Понимание и формулирование основных черт данной специфики есть большая работа будущих армянских философов, деятелей искусства и пр. Скорее всего, прав Костан Зарьян, и Армянство пока не готово к осмыслению своей роли и своего будущего, что в свою очередь является своеобразным парадоксом, если вспомнить, какой внушительный путь уже пройден.

К. Агекян: Что можно сказать об отношениях между Армянством и Империями в динамике? Есть ли фазы, повторяющиеся из раза в раз? На примере Османского государства удобно показать переход от традиционной династической империи к современной. Султанская власть в целом не ставила перед собой задачу ассимилировать подвластные христианские народы, наделив их теми же правами, что и мусульман. Ей были выгодны дополнительные повинности и налоги, налагаемые на неверных. Новое время сделало актуальными иные экономические модели развития. Для Империи гораздо важней стало управлять однородным населением при помощи единых экономических принципов. Придя к власти и ограничив права султана, младотурки поставили перед собой задачу унификации в сжатые сроки. Когда же стало ясно, что превратить всех в "османов" не удастся, попытались решить ее за счет "вычитания" миллионов христиан — армян, греков, ассирийцев. Оказалось, что архаичные империи, основанные на иерархии разных уровней и дискриминации подданных по разного рода признакам не так опасны для народов, как империи нового времени, возжелавшие получить одинаковых "граждан".


Р. Арзуманян: В связке "Армения-Империя" динамика оказывается связанной с имперской стороной. Армения в рассматриваемых взаимоотношениях играла пассивную роль. Я затрудняюсь сейчас сказать, насколько данный шаг был осмысленным или вынужденным, навязанным, но вместо того, чтобы бороться за армянскую государственность, возможно даже армянские имперские структуры, Армения предпочла уйти в глубину, развернуть новую мерность армянского пространства, которая оказалась оформленной и была воплощена в армянском алфавите, языке и Армянской Апостольской Церкви. Причем в те времена, когда народы, культуры легко, точнее, безболезненно меняли алфавиты и даже языки, такое решение было отнюдь не очевидным. Решающая роль религиозных структур и языка, письменности и алфавита в сохранении своей самобытности станет очевидной позже.

Проблема была перенесена из плоскости государственного строительства в сферу армянского духа, культуры. Тем самым произошел уход Армянства, Мгера Младшего в камень, то есть в структуры и решения, основными характеристиками и свойствами которых становится не динамика, но постоянство, неизменность во времени. Столкнувшись с вызовом истории и судьбы, Армянство выбрало вневременной, "асимметричный" ответ на брошенный вызов. Согласно легенде уход объяснялся характеристиками надвигающейся эпохи, когда Армянство уже увязало в формирующемся новом социуме, на земле, которая не оставляла шансов на выживание в привычных и традиционных для того времени формах.

Итак, динамика отношений между Армянством и империями есть следствие процессов в имперском обществе, но никак не в Армянстве. Более того, данные отношения могут служить своего рода лакмусовой бумажкой, позволяющей судить о состоянии имперского организма, благо у нас есть уже исторический материал для такого рода выводов. Если империя становится агрессивной, пытается использовать насильственные рычаги воздействия, то можно говорить о серьезной болезни имперского организма.

Какова будущая судьба Армянства, находимся ли мы на этапе "выхода из Камня" и разворачивания собственной исторической динамики, вопрос достаточно деликатный, и ответы пока могут быть даны нам скорее в ощущениях. Лично у меня сохраняется стойкое убеждение, что арцахские события, последующее и продолжающееся государственное строительство говорят о переходе к активной фазе исторического развития, когда Армянство будет разворачиваться не только и не столько в духовном пространстве, но и более грубом политическом, используя при этом как опыт тысячелетий, так и опыт, накопленный в XX веке, — в частности, жизни в рассеянии.

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>