вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Письма о патриотизме" (продолжение) - Карен АГЕКЯН, Рачья АРЗУМАНЯН

20.06.2009 Карен Агекян, Рачья Арзуманян Статья опубликована в номере №4 (19).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Продолжение. Начало в АНИВ №3 (18) 2008г.


Письмо второе

Если вернуться в век XIX, очень наглядно триединство понятия «Отечество», включающего в себя родную природу, историю и этнос, выражено в стихотворении М. Пешикташляна «Лира Девы», где поэт соединяет цветущую армянскую землю с могилами героических предков и «Девой Армянской земли». Абстрактность, отсутствие привязки к конкретной топографии Нагорья, конкретным историческим или эпическим героям, обобщенность и безымянность образа Девы, соединяющей народ и землю в неразделимый образ Армении, до предела обнажают суть этого поэтического послания.
 

Одинок, я сидел на вершине холма. Разъяренные тучи
Надо мною, гонимые ветром, неслись, точно призрак летучий.
Так свирепо и грозно метались они, так сверкали очами,
Что казалось – то демоны бурь небеса рассекают мечами.
Невеселые думы, нахлынув волной, мне чело бороздили,
Воскрешая былое величье моей угнетенной отчизны,
Ее ратные подвиги, раны ее, ликованья и тризны.
Над равнинами думы мои пронеслись, точно скорбные птицы,
Чтобы родные могилы во тьме отыскать и на них опуститься.
Там, храня тишину, кипарисы стоят в жаркий полдень, в ночи ли,
Там Армении славные богатыри вечным сном опочили.
И ни звука, ни шороха – стылый покой, тишина и забвенье,
Только глухо и смутно ветвями шуршит темный лес в отдаленье,
Будто он сочиняет погибшим бойцам гимн победно-печальный.
Или это еще не затих до сих пор чей-то плач поминальный?
И внимают деревья, внимают холмы, лунным светом облиты…
Но гляди – шевельнулись могилы в ночи и откинулись плиты!
И встают наши витязи из-под земли, озирают округу,
Расправляют могучие плечи свои и подходят друг к другу.
Из стесненных грудей – то ли стон, то ли хрип рыком вырвался львиным,
И тревожит их голос дремотную тишь, разносясь по долинам:
«Не печальтесь, воители отчей земли и творцы ее славы,
Ибо скоро грядет ее новый рассвет, новый день величавый.
Он на крыльях стремительных вам принесет и свободу, и счастье,
Он исполнит все ваши мечты, он сметет черный сумрак ненастья.
Будет неотвратим и целителен шаг обновленного мира!»
Смолк провидческий глас. Но слышна в тишине Девы нежная лира.
О, пресветлая Дева Армянской земли, дочь бессмертной природы!
Навсегда одарили тебя красотой горы, пашни и воды,
Окружают тебя ароматом своим все цветы полевые,
Обнимают тебя звезд хрустальных лучи, трепеща, как живые,
Соловей-полуночник ласкает твой слух, разливая рулады…
О, прекрасна ты, Дева, дочь этой земли, звезд, луны и прохлады!
Заиграла на лире, запела ты вновь – и раздвинулись дали,
Засветился восток, и просторы долин лучезарнее стали.
Закружились армянские богатыри в танце, полном веселья,
И от топота ног задрожали холмы, застонали ущелья.
А потом они скрылись в могилах своих после бешеной пляски,
И баюкает их твоей лиры напев, полный неги и ласки...

 

В своей работе «Современность, общество и идея ландшафта» Д. Косгроув отмечает:


«В каждой современной нации живописные иконические образы специфичного регионального пейзажа обобщались, часто средствами искусства, как иконические для всей нации. Так, например, в Британии пейзаж «родных графств» с их низменностями и меловыми спусками, широкими речными долинами и медленно текущими круглый год потоками, компактными деревнями и каменными церквями, разбросанными среди мозаики разгороженных полей, напоминающих сады, иногда с отдаленным видом на морские утесы и заливы, вышел на первый план за счет популярных картин Джона Констебля, братства Прерафаэлитов и более поздних художников, став символом уязвимого и феминизированного «средоточия земель» всей нации. Привлекательность таких иконических ландшафтов имеет главным образом консервативный характер и обычно поддерживается негативной оценкой перемен, которая сопутствует современной приверженности к прогрессу. От выдвижения изобразительных или пейзажных характеристик определенных регионов в качестве воплощений существенных свойств народа и национальной территории вполне простой и предсказуемый шаг ведет к желанию зафиксировать их изначальный характер, сохранить его и защитить от перемен. Такие места признают в качестве родового наследия именно потому, что считают их воплощением природных качеств, существующих с незапамятных времен. […] Ландшафты нагружены тем, что Светлана Бойм называет рефлективной ностальгией в противовес реставрационной. В первой подчеркнута горьковато-сладкая боль страстного стремления и потери algia (от греч. algos (боль). – Прим. ред.), она фиксируется на руинах, на патине времени и истории, на необычном молчании и отсутствии, на мечтах. (По контрасту реставрационная ностальгия делает акцент на nostos (в переводе с греч. «возвращение». – Прим. ред.) – восстановлении потерянного дома и заполнении пробелов памяти). […] Ландшафт важен в рамках этого крайне современного дискурса именно потому, что он материализует место обитания или в хайдеггеровском (Мартин Хайдеггер – знаменитый немецкий философ XX века. – Прим. ред.) смысле сводит вместе землю, небо, божества (в языческом смысле поддерживающих жизнь природных элементов и сил) и смертных – индивидуально и коллективно».
 

Здесь важно различать представления об этношафте для народов с устоявшейся к данному моменту времени государственностью от представлений народов, не имевших или утративших таковую. Для первых этношафт выполняет консервативную, охранительную роль, он противопоставляется прогрессу, сопутствующим вызовам и угрозам. Для вторых апелляция к славному прошлому есть поиск опоры перед рывком в политическое пространство, такие образы этношафта призваны способствовать не сохранению, а радикальным переменам. Сказанное оказывается верным вдвойне, когда политическому порабощению Отечества сопутствуют социальное порабощение и бесправие, которые лишают возможности отыскать где-то в реальности далекий уголок патриархально-идиллического бытия. Если для европейских поэтов-романтиков руины были красочным и притягательным элементом этношафта, то для армянских поэтов Нового времени руины стали практически синонимом этношафта Армении – источником боли, гнева, трагического мироощущения. Отказываясь в своем стихотворении от чужого ветра и чужого соловья, тот же Пешикташлян пишет:
 

«Пусть среди руин – армянский
Ветер с соловьем поет»

 

Внести некий позитив в образ Армении можно было по-разному. Либо обобщая его во вневременной символ, как, например, у М. Мецаренца:
 

«Весь сумрачный ландшафт, – ущелье и скала, –
Похож на старого гигантского орла,
Что сталь когтей вонзил в глубины без названья»

 

Либо, как Даниэл Варужан, обращаясь к языческим мотивам, дабы избавиться от печати многовекового религиозного, национального и социального угнетения, которую для него несли христианские элементы этношафта Армении.

Наоборот, Раффи в своих «исторических пейзажах», как это видно из пространного эпиграфа к нашему «Письму» (См. «Анив» №3 (18), 2008), сплавлял воедино языческие и христианские элементы, считая именно такой подход более действенным для пробуждения активной «реставрационной ностальгии». Однако в постгеноцидной литературе Спюрка обычно доминирует уже другая ностальгия – предельно «рефлексивная» по своему характеру, поскольку автор и читатель не могут даже прикоснуться к руинам и увидеть наяву утраченные ландшафты.

Процитируем статью Якобо Гарсиа-Альвареса «Субгосударственное строительство нации и географическое представление «другого» в испанской Галисии»:

 

«Главные идеи галисийства определяют главную суть галисийской идентичности в «природных», физических реалиях и помещают ее туда же. Эти реальности рассматриваются как более «определяющие», «продолжительные» и «осязаемые», чем «социально сконструированная», «изменчивая» политическая динамика. В этом отношении неоспоримое лингвистическое и территориальное своеобразие Галисии в противовес центральным регионам Испании (периферийное приморское расположение, атлантический биоклимат, горная топография, гранитная морфология, восточные орографические границы) предоставляет галисийству два решающих аргумента. Столь же важна идея особого расового происхождения (так называемый «кельтский миф»), маловероятная исторически, однако целенаправленно развиваемая в галисийстве […] Климат и ландшафт Галисии превозносился в противовес кастильскому. В двух самых известных стихотворениях Розалии де Кастро 1863 года кастильские равнины описаны как мрачные, скудные, необитаемые, пыльные бесконечные пустыни, сравнимые с самим Адом по контрасту с ландшафтами родины, которую она уподобляет раю, – «красивыми», «счастливыми», влажными, вечнозелеными и густонаселенными. В соответствии с символической аналогией, принятой в романтической литературе, характер кастильцев уподобляется их ландшафту».
 

А вот что писал о тех же самых центральных регионах Испании Костан Зарян, который долго путешествовал по этой стране, глубоко проник в дух ее земли и народа:
 

«Мне говорили, что в Кастилии во многих местах крестьяне сверяют свою родословную по календарю столетий. Они знают, они помнят. Они сознают свою историческую роль, свою готовность по доброй воле нести крест судьбы, свое величие, и ответственность ставить превыше всего вечные ценности племени.

Временами ландшафт напоминает здесь руины огромной, пораженной молнией неприступной крепости. Крепости, где разворачивались великие битвы Богов, где циклопические стены и иссеченные трещинами разбитые обломки все еще высятся величественно и угрожающе.

Почти никакой растительности.

Палящая трава и слепой, жесткий песок.

Под этим грубым и жестким светом, где каждую минуту ждешь какой-либо неожиданной драмы, шагают спокойные, молчаливые и гордые крестьяне. Укутанные в свои капы, с прямыми спинами, высоко поднятой головой, серьезные, на фоне окружающей природы, они похожи на героев, неожиданно явившихся из старинных легенд. Иные сидят на мулах, и позы их настолько естественны и красивы, что кажется, это князья, отправляющиеся на войну во имя далекой мечты.

Они возвращаются с работы в свои селения, которые, как большие гнезда, ютятся на склонах гор, очень далеко друг от друга, затерянные на этих широких просторах и освещенные ярким солнцем. […]

Здесь, в этом простертом под жестким и благоухающим светом мире, годами трудившийся народ не может чувствовать и подходить к жизни с той же меркой, что и люди, привыкшие к мягкому, по-женски непостоянному и раздражающему свету. […]

Да, без этого света невозможно понять истинную сущность и красоту кастильского языка, и скажу также, без этого света нельзя понять простую и великую гармонию араратского языка».

 

Нетрудно убедиться, что всякий ландшафт может быть успешно возведен в образы этношафта. Однако не в том смысле, что «каждый ландшафт — это идеальное тело для духа особого рода», как писал Новалис, немецкий поэт и философ конца XVIII века. Географический или природный детерминизм на самом деле означает дробление любой Отчизны на локальные мирки. Но он теряет силу, когда равнодействующая исторической судьбы соединяет вместе жителей гор и прорезанных в горных массивах речных долин, соединяет воедино различные ландшафты, окрашивая их в один колорит общей для всего народа глубоко эмоциональной привязанностью. Феномен этой привязанности в том, что она распространяется и на множество мест, которые человек никогда не видел воочию и может представить только в воображении (в том же самом смысле Б. Андерсон говорит о нации как о «воображаемом сообществе»). Это и есть любовь к Отечеству – как и чувство своего родства со всей нацией, она представляет собой прорыв за рамки видимого и осязаемого, за рамки той патриархальности, о которой мы говорили в первом «Письме».

При этом у каждой нации свои уникальные отношения со своим Отечеством и своя особая метафизика этих отношений. Интересной особенностью формулировки hАйком Асатряном природного единства Армении как армянского Отечества является акцент не столько на ландшафте, сколько на его доисторическом генезисе, что призвано определить глубинную суть национального характера через мощь и динамику вулканических сил:

 

«Расположенное выше и севернее иранского и малоазийского плоскогорий, нависшее огромным каменным выступом над долинами Риони-Куры и низменностями Междуречья и Сирии наше нагорье, справедливо охарактеризованное Хоренаци как «величайшая из всех северных стран», состоит из тесно сгрудившихся горных складок.

Армения – там, где грозная геологическая динамика изогнутой спиралью повернула на север наиболее сдавленные стены Большого Плоскогорья, образовав в масштабе всего Плоскогорья «горный перешеек», а при взгляде со стороны Передней Азии – «горный остров» в виде полумесяца. […]

В те времена Армения была похожа на грандиозный горн, в котором извивались огненные столпы, не только двигая горы, но разбрасывая их обломки, как осколки разорвавшегося снаряда. Армения – тот мир, где геологическая динамика движет горами.

Там, где разрыхлялись давящие изнутри участки земной коры, наружу ужасающим образом изливались космически-бурные фонтаны лавы – вначале они пламенем вырывались вверх из громыхающих вершин, затем реками огня из драконьей пасти стекали по склонам сотрясающихся от судорог гор.

В последние периоды этой грозной природной революции, когда спало неистовство огня, некоторые расщелины, заполнившись водой, образовали множество озер – вместе с продолжающими громыхать кратерами они воистину наделили страну обликом мира «огня и воды».

Вследствие новых сотрясений, вероятно, в те времена, когда из недр страны стали извергаться огромные массы вулканической породы, воздвигая славнейшие вершины нашего мира – Масис, Арагац, Сипан, Сукав, Небровт и др., – стены большинства озер треснули и через бездонные расщелины их содержимое потекло из страны главным образом по линиям русел современных больших рек – Арацани, Евфрата и Аракса, затопляя Междуречье и прикаспийскую равнину, даруя им живительную воду и плодородный ил.

Только в завершающий геологический период наш мир смог получить свой нынешний облик, сохраняя уже молчаливые или все еще громыхающие свидетельства тех бурных времен – огромные вулканические вершины и узлы. Даже в исторически близкие нам времена некоторые жерла вулканов время от времени воспламенялись. Один примечательный горн – Тондрак – громыхает и в наши дни.

Геологическое становление Армянского Нагорья еще продолжается. До сих пор грудь нашей страны – огромный кладезь мощи природных сил. Однако это уже область не текущей лавы, но землетрясений, вызванных давлением и сжатием слоев. Даже содрогающийся Тондрак теперь довольствуется сернистым паром или извержением гейзеров с кипящей водой.

Армения – мир землетрясений и извержений, мир беспредельной геологической динамики – внутренняя вулканическая сила характеризует его природу и формирует реальный облик.

Роль этого фактора в нашей стране гораздо важнее, чем Нила в Египте.

Армения – дар вулканической деятельности ее природы».

(«Облик Армянского Нагорья и факторы его формирования» – «Тарони Арцив», 1938, №2)

 

В заключение, подводя итог сказанному, Асатрян пишет о связи молодого по меркам геологии ландшафта Армянского Нагорья с рождением национального характера:
 

«а) Армянское Нагорье, как естественно-географическая реальность, является результатом исполинской геологической динамики, вулканической деятельности, имеющей исключительный размах на всей территории страны.
б) Исконный вулканизм создает картину природы нашей страны, этот фактор придает ей ее особый облик
в) Армения оформилась в заключительный геологический период – новорожденная страна, свежая природа, наделенная безграничными возможностями бытия.
г) Благодаря этой черте природа нашей страны преисполнена космическим стремлением к будущему, она – сокровенный образ, естественное дыхание реальности.

Как подействовали эти явления на духовно-телесное строение нашего рода?

а) Армянин, в первую очередь, — человек духа, наделенный естественным высоким уровнем динамики, – народ с богатым потенциалом, в котором сила проявления действует стихийными порывами чувств – он не яркий тип разумного создания, но эмоционально-разумный тип.
б) Телосложение типичного армянина несет на себе печать горной природы страны. Армянин – человек горно-долинный. […]
в) Это не старый народ, в любом случае его кровь замешалась и его дух сформировался на Армянском Нагорье, его облик находится в процессе становления, что накладывает печать на все его большие творения […]
г) Жизнь в долине даровала армянину идеалистический душевный мир, чувство ущелий и гор, добавило в качестве окраски почитание символического. В армянской душе идеалистические и символические черты так же переплетены, как в нашей стране обусловливают друг друга долина, ущелье и гора. Эти духовные черты еще смешаны между собой, нет гармонически сплавленного, внутренне цельного армянина. Вот причина, по которой так явно проявляется в армянской сущности «борьба двух душ». Как и природа нашего Нагорья, так и наша душа еще находится в становлении. И понятно, почему армянин имеет такое сильное чувство бессмертия. Армения – страна классических легенд о бессмертных «воде» и «яблоке», и неудивительно, что ее человек – армянин – быстрее всех должен был ухватиться за «загробное» Иисуса. Армянин – тип вдохновения, а чувство бессмертия – одно из самых сильных вдохновений космической вечности.

Ужасная опасность для существования кроется в том, что армянин, не достигнув гармонии духовных черт, находясь во внутреннем кризисе «борьбы двух душ», оказался выброшенным из своей естественной среды обитания, из отчизны, где происходило его становление, где продолжала жить легенда бессмертия, где мечтательная горная природа бесконечно позволяет человеку говорить с судьбой, очарованием страны, небесами, чувством вечности».

 

При всей специфике отношения каждой нации со своим этношафтом или Отечеством есть один важнейший элемент, составляющий в прямом и переносном смысле слова глубинную основу этих отношений. Это могилы предков (что особенно наглядно отражено в цитате Раффи). До сих пор каждое посещение кладбища, могилы кого-то из предков свидетельствует о древней и глубокой вере человека в связь духа предков с местом их захоронения. В эпосе «Сасна Црер» Давид становится Давидом, поднявшись на гору Цовасар и найдя там могилу отца Мгера-старшего. В финале эпоса Мгер-младший возвращается из странствий к могилам отца и матери, обращается к ним и, выполняя их волю, уходит вместе с конем в скалу Агравакар.

Все локальное окружение патриархального человека непосредственно дано ему в восприятии. Но увидеть и услышать за надгробным камнем предка – это уже требует работы памяти и воображения, становится первой ступенью духовного восхождения. Поднявшись на эту ступень, человек способен сделать следующий, еще более непростой шаг – к дальним предкам, ко всей линии рода. Именно судьба рода, представленная как единое целое, впервые позволяет человеку осознать бесформенное прошлое как Историю. Поколение за поколением обретают все большую глубину и полноту понимания духовного, пока, наконец, человек не оказывается способным по образцу своего azg-а (рода) выстроить Azg (народ, нацию) в единстве живущих и предков, по образцу истории рода – историю народа и нации. С тех пор могилы предков не просто становятся важнейшим, неотъемлемым элементом этношафта, они позволяют проводить границы Отечества как на земле, так и во вневременной сфере. Этот путь, пройденный нацией, как правило, повторяет потом по мере взросления отдельная личность.

 

«Отделите прах праотцев от родной земли, и вы получите возделанную, населенную землю, но не отчизну. Отчизна создается преодолением земли, материи, через оценку и осмысление страны, наделение ее миссией и святостью. А святость в мире также от праотцев… Опираясь на их дух, боец получает помощь в битве, деятель культуры – в мирные дни. Бессмертные праотцы составляют бессмертие нашей национальной души. Они – зачинатели армянскости». (Г.Нжде)
 

Именно поэтому в Турции десятилетиями после Геноцида систематически уничтожались армянские кладбища. Именно поэтому совсем недавно в Нахичевани азербайджанскими властями были уничтожены хачкары Джуги. О том же самом писала не так давно испанская газета «El Pais» под заголовком «Мертвые покидают Косово»: «Если сербские могилы – свидетельство принадлежности территории, ее последняя граница, то в Косово она начинает отступать, оставляя позади то, что в национальной мифологии считается святыней, которой нельзя поступиться. Сербские семьи, бежавшие из своих деревень после натовских бомбардировок 1999 года из страха перед албанскими боевиками, спустя 8 лет не только не собираются возвращаться, но и хотят увезти все до последней кости своих предков».

С той же неизбежностью обращение к генезису Отечества приводит нас к проблеме именования и топонимов, которые, с одной стороны, абсолютно нематериальны, а с другой – врастают в ландшафт еще в большей степени, чем могилы, и их не так просто вытравить постановлением или указом. Тем самым топонимы, сплошь покрывающие страну, становятся самой очевидной, всеобъемлющей и одновременно самой устойчивой связкой между территорией и начальным образом Отечества в сознании народа, назвавшего горы и ущелья, реки и долины, селения и города. Пространство армянских топонимов составляет корневую систему этношафта и задает гораздо более устойчивые границы Отечества, чем накладывающиеся на него изменчивые государственные границы. В связи с этим нельзя не отдать должное работе Самвела Карапетяна и монографии «Микротопонимы Арцаха», подготовленной «Организацией по изучению армянской архитектуры» (RAA), издание которой откладывается в связи с отсутствием финансов. В монографии собран уникальный материал по названиям родников, тропинок и даже отдельных деревьев Арцаха и Утика, включая утерянные уже на наших глазах части Отчизны. Наряду с фото- и видеоматериалами подробные карты с такими микротопонимами можно рассматривать как рентгеновский снимок, высвечивающий скрытые основы этношафта.

Пока сеть топонимов прочна, глубинная основа Отечества не затронута. Когда она начинает рваться и возникают параллельные названия Ерзнка/Эрзинджан, Харберд/Харпут, Баберд/Байбурт, Акн/Эгин, Арцке/Адилджеваз и т.д., это страшный для народа симптом уже не просто чужой власти над его Отчизной, но и начала формирования на этой земле чужого этношафта. Вытеснение национальных топонимов есть вид агрессии с самыми тяжелыми последствиями для народа. В этом смысле крайне характерно частое употребление тюркских или тюркизированных топонимов даже в песнях национально-освободительной борьбы (Dzayn M’ Hnchets Erzeroumi Hayots Lerneren) и вершинных произведениях национальной поэзии (например, у Аветика Исаакяна Алагез вместо Арагаца, Араз вместо Аракса, Бингел вместо Бюракна и т. д.) Наоборот, для динамично расширяющейся империи крайне важны не только опорные точки в виде военных крепостей и прилегающих поселений, но их названия – из истории империи Российской можно вспомнить Владикавказ, Грозный, Владивосток и пр.

Если говорить об Армении, Армянском Нагорье, большой интерес представляет работа турка Керема Октема (Kerem Oktem – University of Oxford, School of Geography an the Environment) “создавая родину турка” («Creating the Turk’s Homeland»), где он пишет о «переформировании материальной реальности в соответствии с националистическим проектом», о «стратегиях разрушения и отрицания, направленных на уничтожение «других» как материальной и исторической реальности, на стирание следов этой реальности во времени и пространстве». Упоминая в качестве примера уничтожение и присвоение культурного наследства армян и других христианских народов в конкретном регионе, юго-востоке нынешней Турции, автор подробно останавливается на программе переименований. Он цитирует директиву Энвера-паши, появившуюся всего через несколько недель после майского «закона о депортации» 1915 года, где предписано изменение на турецкий лад названий «провинций, районов, городов, деревень, гор и рек, которые относятся к языкам немусульманских народов, таких как армяне, греки или болгары». Тогда эту программу не удалось осуществить, но впоследствии за выполнение задачи взялись кемалистские власти.

 

«Попытки изменения географических названий повторялись в течение первых трех десятилетий существования Республики, однако только в 1956 году была создана «Специальная комиссия по переименованию» под эгидой министерства внутренних дел. В ее состав входили представители верховного командования вооруженных сил, министерства обороны, министерства образования, факультета литературы, истории и географии Анкарского университета и «Фонда турецкого языка». Комиссия занялась «тюркизацией названий нетурецкого происхождения, которые могли по этой причине привести к неправильному пониманию» на основе карт масштаба 1:25 000. К 1968 году уже 12 тысяч названий сел из общего числа 40 тысяч были изменены на турецкие, а в 1977 году министерство внутренних дел опубликовало указатель с 1819 новыми топографическими наименованиями, тюркизированными между 1965 и 1975 годами. […] Та же политика проводилась в городах, особенно в отношении названий кварталов, но поскольку ее проводили муниципальные органы, она не так хорошо задокументирована».
 

В сегодняшней армянской науке постепенно утверждается концепция «продолжающегося Геноцида». Совершенно очевидно, что истребление коренного населения – главная, но далеко не последняя его фаза. Даже планомерного уничтожения культурного наследства оказывается недостаточным для присвоения чужого этношафта. Война с топонимами – важнейшая составляющая Геноцида, и ведется она десятилетиями – например, известно, что названия бывших армянских сел «для пользы дела» за короткий исторический срок изменялись не один раз.

Октем упоминает еще два важных варианта изменений самого ландшафта, ограничивая примеры только Юго-Восточной Анатолией. В первом случае речь идет о необратимых изменениях:

 

«Претворение в жизнь масштабных инфраструктурных проектов с начала 1970-х, таких как сооружение крупных плотин и оросительных систем, прокладывание шоссе и «Проект Юго-Восточная Анатолия», представляет собой еще одну деструктивную стратегию, служащую целям присвоения пространства. Через затопление деревень, кладбищ, садов, мечетей и церквей история «других» в буквальном смысле погружается на дно. Через строительство туннелей и систем орошения преобразуется топография. Когда этот процесс будет завершен, география получит новый облик, как и история».
 

Во втором – об изменениях обратимых, но не менее важных:


«Стратегия изображения на склонах холмов и горах националистических лозунгов, таких как «Счастлив тот, кто называет себя турком» и «Родина прежде всего», – другой пример дискурсивного и одновременного материального присвоения ландшафта. В течение 1980-х годов сотни и сотни таких надписей и знаков были размещены по всему юго-востоку страны».
 

Темы топонимов и могил предков возвращают нас к сложной проблеме, связанной с миграциями, колонизацией, захватами, вытеснением, когда тот же Крым был по ходу истории скифским, греческим, генуэзско-армяно-греческим, татарски-армяно-греческим, русско-украинским, русско-украино-татарским. Один национальный элемент массово мигрировал на территорию, другой подвергался изгнанию и депортации, и на сегодня эту землю оспаривают как свой этношафт русские, украинцы и татары, предъявляя среди прочих аргументов и топонимы, и могилы.

Как быть с долгой, измеряемой столетиями, эпохой армянского преобладания в Тбилиси по численности и имущественному статусу, с ролью этого города как важнейшего армянского культурного центра? Правда, на месте разрушенного армянского кладбища, основного в Тбилиси на протяжении последних трех веков, на костях армян совсем недавно возведен, как символ возрожденной грузинской мессианской духовности и государственности, самый большой на Южном Кавказе кафедральный собор «Святой Троицы» Грузинской Православной Церкви. Но это не отменяет саму проблему. Как быть с тем, что с XI века тюркский элемент присутствует на Армянском Нагорье и не просто присутствует, а с определенными перерывами держит большую его часть под военным и политическим контролем, то с опорой на курдский элемент, то в борьбе с ним?

Рождающиеся и умирающие, разделяющиеся и сливающиеся, мигрирующие и вытесняемые этносы делают проблематичными утверждения о раз и навсегда распределенных между народами Отечествах. Можно говорить о постепенных трансформациях национального облика на новой почве, но так или иначе между народами идет вечная борьба за оспариваемые территории военными, политическими, экономическими, информационными, культурными и всеми прочими средствами. Как и во всех других сферах реальности, слабому бессмысленно апеллировать к исторической, демографической или какой-то другой справедливости – все решают общенациональная воля и ее эффективное применение. При этом важнейшим ресурсом нужно считать уверенность народа в собственном праве на землю и отсутствии этого права у других. Из этого отнюдь не следует релятивизм в вопросах этношафта и границ национальных отечеств, проповедующий право сильного. Абсолютная истина существует – есть убийцы и грабители, есть жертвы и ограбленные, но она существует параллельно Суду Истории. Ведь он не Божий Суд, где добро вознаграждается, а зло наказывается, и не суд человеческий, где двум сторонам важно привести как можно больше аргументов и свидетельств. Суд Истории есть сама реальность, он вершится постоянно и в разных масштабах: каждый сегодняшний день есть суд над вчерашним, каждый завтрашний – над сегодняшним, и это касается не только дней, но лет и веков.

Обращение к сложнейшей теме патриотизма с неизбежностью привело нас к проблеме границ, интуитивно представляющейся достаточно простой. Однако в действительности границы неразрывно связаны с различными ландшафтами – этническим, политическим, социальным, культурным, экономическим и пр. Проблема «демаркации» Армянского мира оказывается гораздо более сложной задачей, чем она представлялась на первый взгляд. С одной стороны, необходимо реконструировать прошлое – ту подводную часть «айсберга», которая стоит за событийным рядом. С другой – разобраться в стремительных изменениях сегодняшнего мира, балансирующего на грани хаоса и порядка, где все сложнейшим образом переплетено, где необозримость информации не меньше затрудняет исследование, чем ее недостаток.

В этом письме мы только обозначили огромную тему этношафта как такового и конкретно этношафта Армении – ее образов в культуре и массовом сознании. Тема, безусловно, заслуживает отдельного и более обстоятельного изучения, и мы рассчитываем вернуться к ней на страницах журнала. В следующем письме мы перейдем непосредственно к теме границ Армянского мира.

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>