вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Ось танца" - интервью с Гагиком ГИНОСЯНОМ

15.06.2009 Статья опубликована в номере №3 (18).
Комментариев:0 Средняя оценка:5/5

В №6 (15) «АНИВ » за 2007 год мы уже встречались с Гагиком ГИНОСЯНОМ, ветераном воевавшего в Арцахе отряда смертников, создателем и руководителем ансамбля традиционного армянского танца «КАРИН». В этом материале мы хотим представить Гагика именно в танцевальной испостаси.



Расскажи, пожалуйста, о главном принципе деления танцев.

Все танцы мира можно разделить на две категории. Если по отношению к оси тела отдельные его части движутся горизонтально – танец считается горизонтальным. Такие танцы относятся к Земле и несут в себе сексуальное начало. Другая категория – вертикальные танцы, когда отдельные части совершают движения только в вертикальной плоскости, и все эти движения уходят в Небо, к Богу. Поэтому вертикальные танцы можно назвать божественными. Именно таковы армянские танцы – у меня меняется опора, но сам я нахожусь в вертикальном положении. Даже если я подпрыгиваю, опора находится на оси тела. Есть, конечно, наклоны, они носят иногда смысл преклонения, иногда — отворачивания от злого духа, иногда — подражательный смысл, как бы повторяя движения тотемических животных. Наклоны есть и в некоторых рабочих танцах, и т. д., но они исполняются исключительно всем телом, и ни в коем случае нет движения по отношению к своей оси. Комитас говорит, что в армянских танцах строго запрещены движения бедрами, поскольку они относятся к сфере вожделения. Таз и бедра не совершают отдельных движений. Есть в армянских танцах и другие табу. Этим обусловлен наш национальный образ.

Если человек решил вставить в танец ради аудитории запрещенное движение, значит, кто-то за это платит. Нельзя торговать и зарабатывать на национальном достоянии. Государство должно охранять его. Кто разрешил всем подряд обрабатывать Комитаса или народные песни и танцы? Я же не могу завтра взять зубило и пойти «обрабатывать», например, здание архитектора Таманяна или скульптуру Давида Сасунского, сотворенную Кочаром, даже если они мне не нравятся.

Мы часто не отличаем временное от современного. Для меня есть искусство двух видов: временное и вечное. Вечное искусство всегда имеет свою ценность независимо от того, создано оно вчера или тысячу лет назад. Отчуждая народ от созданных им образцов вечного искусства, легче его разложить и сделать управляемым.

Как ты начал танцевать? Как открыл для себя смысл танцев?

Вначале я просто танцевал. Я знал, что мой дед, пропавший без вести на войне в 42-м году, был хорошим танцором, одним из самых известных в Ахалцха. От деда осталось пять-шесть фотографий, и на двух из них он танцует. Он играл на дапе, хорошо пел, был хорошим тамадой.

Я очень любил танцевать, но был стеснительным –до службы в армии никогда не танцевал на глазах у других. Заходил в комнату, включал музыку, закрывал дверь и танцевал сам для себя.

Когда вернулся из армии в 87-м году, в моей жизни произошло много важных перемен: я встретился с hАйриком Мурадяном, начал читать Нжде. Я жил в общежитии – в сентябре, с началом нового учебного года, здесь устраивали вечер (по-армянски он назывался «merdzetsman ereko»), чтобы прежде незнакомые друг с другом люди могли познакомиться. И вот во время вечера танцующие вдруг стали отходить в сторону от площадки. Вижу: трое парней встали рядом, держась за руки, и, как стена, вместе движутся в медленном танце – кочари. Потом я узнал, что они были сасунцами. Я генетически почувствовал, что это мое, я хочу точно так же танцевать. Познакомился с одним, вторым, через них познакомился с другими ребятами. Узнав, что я хочу танцевать, они сказали: в нашу группу, наверное, не возьмут, но hАйрик Мурадян – человек очень добрый и может принять в свою.

Мой друг влюбился в девушку, которая танцевала в одной из групп Мурадяна. Он каждый раз встречал ее после занятий, потом решил, что проще самому тоже заниматься, чтобы не было ревнующих взглядов парней из группы, и предложил мне ходить вместе. Через месяц они обвенчались и перестали танцевать, а я стал профессионалом. И все из-за знакомства с hАйриком Мурадяном. Я всегда был думающим человеком, анализировал то, что происходило в моей жизни. И сейчас считаю себя учеником hАйрика Мурадяна – хотя он сам не танцевал, и я у него ни одному конкретному танцу не научился. Зато научился правильному подходу – необходимости сохранять нетронутым народное искусство. До 95 лет он ездил по деревням и собирал песни и танцы у таких же людей, каким был он сам, – у беженцев времен Геноцида.

Насколько я знаю, ты потом тоже ездил, собирал танцы Карина (Эрзрума).

Эрзрумских танцев в Армении нет, потому что нет мест компактного проживания эрзрумцев. Потомков эрзрумцев много в Джавахке и Ахалцха. По три-четыре раза я обошел все деревни вокруг Ахалцха. Разговаривал с женщинами, начиная с семидесятилетнего возраста. Самой старшей было 95 лет, она даже ходить не могла. Сидя на стуле, показала, как надо танцевать – сначала движения ног, потом рук, а потом еще спела. У одной этой бабушки Арусяк из села Цурхут (официально Цхрути) я «снял» целых пять танцев. Очень помогла мне 76-летняя Эхисабет, больная раком женщина из села Сухлис (Схвилиси), показала 10 танцев. И не только сама показала. Узнав, что я хочу возродить танцы, она собрала десять старых женщин из деревни, за день до моего приезда провела с ними репетицию, и они устроили для меня настоящий концерт, который я снял на видеокамеру, потом послал им копию материала. В саду поставили стулья, собрали пятьдесят человек зрителей. Нашли музыкантов – аккордеон, кларнет, дхол — и показали, какие танцы когда-то были в ходу в их деревне. Когда я подошел и сказал, что они очень красиво танцуют, эта женщина обиделась: «Видел бы ты меня в тридцать лет...» Но она и в своем возрасте настолько хорошо танцевала, что в одном случае делала импровизированное движение, которое не делал больше никто. Потом я ровно четыре часа сидел перед телевизором, снова и снова просматривал один и тот же момент, чтобы поймать это движение, и никак не мог. Только через четыре часа понял, что она делает. Несколько эрзрумских танцев я восстановил по книгам, где они подробно описаны. Хочу проехать обязательно и по деревням района Ахалкалаки. Просто ахалцихские деревни расположены близко друг от друга, их удобнее обойти пешком.

Сейчас ты решил представлять армянские танцы в рамках этнографического театра?

В прошлом году мы подготовили концерт-представление «Отец (hАйрик) армянской песни», посвященный hАйрику Мурадяну, следом — представление «Страна, пахнущая ладаном» и создали первый в мире этнографический театр. Своего рода эксперимент по созданию единого целого, где объединены не только песни и танцы, но и национальные игры, обычаи. Песня и танец не должны изыматься из контекста. Я очень долго к этому шел, не сразу все осознал. Несколько раз бросал танцевать. Понимал, что перерос прежнее, и мне неинтересно просто танцевать, я хочу инсценировать, экспериментировать, хочу найти нечто более высокое, чем просто танец. Человек прямо возле окопов танцевал военный танец «Ярхушта» и после танца входил в бой – как это отразить на сцене? Просто объявить: «А сейчас вы увидите танец «Ярхушта»? Как перевоплотиться? Что-то должно тебя подвести к этому. Нужно создать ситуацию – сыграть какую-то сцену, которая поможет войти в нужное состояние, ощутить близость противника.

В представлении «Страна, пахнущая ладаном», которое идет на эрзрумском (каринском) диалекте, дед пишет завещание внуку. внук должен сохранить образ рода – мы не имеем права унести с собой в могилу то, что не нами было рождено к жизни. Завещает внуку Ергир, где все пахло ладаном, а теперь, наверное, провоняло собачатиной. Чтобы Еркир снова пах для армянина ладаном, он должен всегда пахнуть порохом.

Концерт-представление «Отец (hАйрик) армянской песни» идет на шатахском диалекте, поскольку hАйрик Мурадян был родом из Шатаха. Первая часть рассказывает о его жизни – месте рождения, тамошних обычаях. Во второй части я в форме концерта представил богатство, сохранившееся или спасенное благодаря ему. В своем сценарии я старался показать, что Мурадяну важно было сохранить не песню, а национальную суть. Если бы в какой-то момент он посчитал, что спасает одну, вторую или даже сотую песню, и кроме песен это больше ничего не значит – он бы на следующий день перестал этим заниматься. Комитас, спасший четыре тысячи песен, хорошо понимал, что в них хранятся наша национальная сущность, наш менталитет. Они знали, что сохраняют не только песню или танец, но через это сохраняют нашу армянскую суть и веру в возвращение обратно в Еркир. Веру в то, что земля наших дедов однажды станет землей наших внуков.

В декабре исполнилось уже двадцать лет, как я танцую. Одиннадцать лет ставлю танцы. В 1996 году, когда я вернулся из московской Военной академии, мне предложили должность начальника штаба полка, сказав, что дело, ради которого меня посылали учиться, больше не актуально. Я не мог с этим согласиться, у меня случился конфликт с тогдашним замминистра обороны Армении. Меня посадили на пять суток, хотели сломать. После этого я опять вернулся к танцам, но решил двигаться вглубь.

В институте этнографии мне рассказали о книгах Лисициана с кинематограммами, то есть записями танцевальных движений. Книги не выдавали на дом, пришлось сделать ксерокопии. Я втянулся в научный подход, понял, как это глубоко и важно. Ребятам и девушкам, которые у меня учатся, я объясняю каждый танец. Название танца, из какого он региона, в каком обряде используется, какое движение что означает. К примеру, в танце нельзя, как часто делается, не обращать внимания на разницу левого и правого. Ведь это две противоположности. Скорбный танец идет налево, мажорный — направо. Сейчас просто ставят ритмические движения под музыку. Но когда начинаешь по-настоящему вникать, ты понимаешь, насколько все до мельчайших подробностей отточено. Если это воинственный танец, он не может не воодушевлять тебя. А если ты просто делаешь много движений под музыку, это ничего не дает ни исполнителю танца, ни зрителю – это пластмассовый, искусственный танец. Своим ученикам я говорю: «Все вы видели манекены. Многие из них красивее меня. Но главное, что я живу, у меня есть душа, эмоции, которые волнуют не только меня, но иногда могут взволновать даже зрителя». Сейчас во многих армянских танцевальных группах принято танцевать как манекены – все одного роста, у всех одинаковая улыбка, все приподнимают ноги на одинаковую с точностью до сантиметров высоту. У нас самые разные участники – и по росту, и по фигуре. Это – народ, настоящее воплощение народа. Ведь танцы исполнял весь народ, а не только стройные и не только люди ростом метр восемьдесят.

Когда ты все начинаешь объяснять, твой ученик входит в образ. Представьте, что исполнителю роли Отелло не объясняют, что его герой душит Дездемону не из садистских побуждений, а от ревности, продиктованной большой любовью. Актер может душить ее совсем по-другому. Если актер не вошел в образ, что поймет зритель? То же самое происходит, когда танцору не объясняют: это воинственный танец, это – трудовой, это – поминальный (кстати, различаются танцы поминальные и танцы погребальные). Те, кто приходит на наши концерты, говорят, что у нас все очень живо. Танцевальные движения не настолько четкие, как, например, у Государственного ансамбля танца. Но зрители уходят заряженными, потому что со сцены идет эмоция.

Ты можешь объяснить свой подход на примерах конкретных танцев?

Своим танцорам я готов день за днем повторять одно и то же. Например, говорить, что кочари – тотемический танец, посвященный Овну, и нельзя его вяло танцевать. Это обряд, которым парня посвящали в мужчины. Если танцуешь как надо, значит, ты мужчина. То есть пять тысяч лет этим танцем творили армянского мужчину, и каждый раз исполнители должны чувствовать воинственный дух танца. Если ты им этого не даешь, они не поймут и не доведут до зрителя.

У меня есть друг, который имеет дело с англоязычными иностранцами – про наши танцы они говорят «helicopter dances». На их взгляд люди поднимают руки и крутят ими, как лопастями. Но это не имеет никакого отношения к нашим танцам. Это идет из Тбилиси, где создавалось смешанное искусство. Создавалась культура, которая не относилась ни к одному народу. Бессмысленно спорить, армянский или грузинский танец кинто. Он ничей. До этого у армян были немногочисленные бытовые танцы, которые не относились ни к одному обряду, но не было «kefi parer» – танцев во время кейфа, появившихся в XIX веке. В подавляющем большинстве танцы были обрядовыми. Например, танцы «горани». Эти танцы связаны с общественным горем (слово goral) – засухой, землетрясением, градом, который погубил урожай. Под тихую протяжную песню с медленными движениями. А нынешние эстрадники под те же сло- ва совершенно изменили ритм – сделали танец бодрым и радостным: «как хорошо, что урожай пропал», «как хорошо, что мы остались голодными». Другой вариант того же танца связан с приходом весны, прежде всего с севом и будущим урожаем. Скорбный характер танца объясняется тем, что малый остаток зерна после зимы нужно «умертвить» – отнять у своих детей и бросить в землю ради следующего урожая.

Еще один пример: поют «horovel». Я уверен, что из ста певцов в лучшем случае десять знают или догадываются о смысле песни. У Комитаса о ней статья на 36 страниц. Каждый клич означает что-то знакомое волу. Мы говорим собаке «ко мне», и она нас понимает. Точно так же вол понимал землепашца. Если пахарь в песне сказал «ha», вол понимал, что дошли до конца поля, он должен остановиться, и его покормят. В песне полностью отражена работа. «hO» – возглас быка, и человек как бы входит в диалог с быком. В свою очередь «-rovel» идет от слова «aravel», то есть «наибольшее», по мере возможности. С другой стороны, на лорийском диалекте так назывались места, непригодные для выращивания урожая, тот участок земли между двумя полями, который не использовался для посева и служил как-бы границей между полями. Таким образом, «horovel» означает, что быка побуждают дойти до края поля, до его границы. В этой песне целая философия жизни на протяжении тысячелетий, которую не так просто объяснить словами. Здесь история народа, гимн труду и творящему народу. Это не женская песня, потому что женщине не под силу такая работа. А раз она ее не исполняет, значит, психологически не может и песни понять в полной мере. Не все мужчины могут понять.

А к чему приводит внешнее восприятие национального – просто как музыки, танцев, пения, когда выхолащивается смысл?

Из-за этого мы теряем свой образ, свой национальный менталитет. Из телевизора на нас вываливается столько чужого. Есть надежда хотя бы просто сохранить наше богатство до того момента, когда Армения изменится, и наше наследие будут изучать в школе. Если это дело останется миссией лишь нескольких преданных своим корням людей, живое наследие рано или поздно умрет. Сейчас в школах проходят только пение в течение двух-трех лет. И если дети отстают по какому-то предмету, например, по математике, проводят вместо пения уроки математики, то есть урок пения более чем второстепенный. Выпускники школы имеют представление обо всем, начиная от микропроцессора и заканчивая космосом, но понятия не имеют о смысле таких праздников, как Вардавар или Трндез. В школе можно получить самые разные знания, но только не армянское воспитание. Вместо пения нужно проходить этнографию – песни, танцы, обряды, игры. Чтобы знать себя, свой народ. Невозможно любить то, чего ты не знаешь, нужно распознать для себя Родину по крупицам. Если я буду знать, кто я такой, я допущу в своей жизни гораздо меньше ошибок, потому что не буду идти против присущего мне от природы менталитета. Каждому человеку в отдельности это очень вредит, не говоря о вреде для целого народа.

Наша группа «Карин» и поет, и танцует. Но у меня нет данных, чтобы заниматься с ними песнями, и я пригласил для этого профессионала. Все должно представляться в комплексе. Этнографического теа- тра в мире нет, но есть театры обрядов – например, в Италии. Мне советовали делать обряды. Я долго размышлял и пришел к выводу, что именно этнографическому театру суждена долгая жизнь. Когда смотришь обряд, у тебя нет сопереживания, так как нет конкретных персонажей, нет гармонии души и тела, и ты смотришь словно чужой фильм. Это не твоя жизнь. И совсем другое дело, когда рассказывается история. Персонаж должен помочь зрителю незаметно дойти до нужного понимания. У Комитаса есть такие слова: танец – единственное искусство, связанное с подсознанием. До своих учеников я кое-что довожу словесно, а кое-что через подсознание. Например, у армян в танцах важную роль играет хлопок, хлопки и удары пяткой предназначены для изгнания злого духа. Когда несколько раз повторяешь человеку одно и то же, информация закрепляется. Даже если он не будет каждый раз думать об этом, подсознательно это все равно сидит.

В чем отличие танца от других искусств?

Танец – это единственное искусство, когда вместе гармонично действуют тело и душа. Когда ты поешь, у тебя работают только голосовые связки, когда рисуешь – только рука. В танце действует все тело, и если ты танцуешь правильно, душа равноправны. Это – гармония души и тела.

Средняя оценка:5/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>