вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Я хочу видеть армянский дух в современных формах..." - интервью с Александром ТОПЧЯНОМ

15.06.2009 Статья опубликована в номере №3 (18).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Интервью с писателем, переводчиком, литературным критиком Александром ТОПЧЯНОМ
 

Начало работы над романом «Говорящий попугай падишаха» (поблизости от Лозанны по стипендии Шато-Лавиньи)Карен Агекян: Хочу перейти, как и обещал читателям в конце нашей с Вами прошлой беседы, к некоторым проблемам армянской идентичности в 15-ом номере «АНИВ»-а. В Армении, и особенно в Спюрке, она часто воспринимается как нечто исключительно архаичное: бабушкины кушанья, древние развалины, детали старинной одежды.

Прошлый раз мы с Вами говорили о том, что до последнего времени собирательный образ армянина в Европе был образом человека в старинной азиатской одежде. Но ведь мы сами, давным-давно одевающиеся в духе времени, часто воспринимаем себя как некую общность с этнографическими особенностями, имеющими мало отношения к сегодняшнему дню. Вместо того чтобы, сохранив все элементы традиции, включить их в контекст современной динамичной идентичности. Ведь те же французы, поляки, японцы не отказываются от своего наследия, но воспринимают свою идентичность как нечто очень живое и современное. Еще раз хочу подчеркнуть, что архаизм восприятия «армянскости» в первую очередь свойственен нашей диаспоре.

Александр Топчян: Армянская диаспора имеет свою особенность. Она не может существовать как постоянно развивающийся организм из страха раствориться, потерять свой облик. Существует такой миф: как только она начнет меняться, она потеряет национальное самосознание. Поэтому армянская диаспора вечно тянется к завершенным, застывшим формам.

Когда народ на своей земле, он не оглядывается: вдруг он что-то потеряет. Не беда, даже если и потеряет. Все равно найдет, поскольку он у себя дома. А вот если я пойду дальше, я могу обрести что-то лучшее, чем потерянное. В этом и есть настоящее новаторство.

Первое поколение армянских писателей Парижа, владея французским языком, принципиально творило на армянском. Но они не отгораживались от проблем современности. Приведу пример Вазгена Шушаняна, который в 20-30-х годах выработал особую прозу внутреннего сознания – я считаю его предвестником нового французского романа. Его герой живет в современных условиях, он и армянин, и не-армянин. В нем есть черты и гражданина мира в хорошем смысле слова. Мы не можем жить только своей культурой, своими проблемами. Хотим мы того или нет, мы соседствуем со всеми, принимаем участие в общем процессе, даже если закрываем на это глаза. Герой Шушаняна как раз живет с открытыми глазами, он хочет понять мир после Первой мировой войны. Но постепенно теряет контакты с обществом и растворяется, исчезает как социальная единица, персона. Не только потому, что потерял корни, родину. Он не может найти контакт с современным миром. Этот тип исчезающего, растворяющегося человека нашли французские писатели «новой волны» уже после Второй мировой войны. Для меня было большим счастьем встретиться с Сартром во время его приезда в Армению в 1963 году… Я сказал ему: «Вы написали о романе Фолкнера в 1939 году». – «Откуда Вы знаете?» – «Читал сборник Ваших критических статей «Situations». А вот наш писатель Шушанян в своем дневнике написал о романе Фолкнера «Шум и яроcть» на два года раньше».

Швейцарский философ Дени де Ружмон в своей книге «Мыслить руками» осуждает часть европейской интеллигенции, которая до 1938 года, до аннексии Чехословакии, была в восторге от Гитлера: вот появилась, наконец, железная рука, наконец, исчезнет гнилая демократия и в Европе будет новый порядок. Среди этих людей были светлые европейские умы. Вазген Шушанян оказался более прозорливым – в своем дневнике за 1936-37 годы с осуждением пишет об этой интеллигенции. Он предупреждает: на европейской арене появляется чудовище, будьте осторожны. То есть опять армянский писатель был намного впереди своего времени.

К.А.: Но он не был востребован даже армянской диаспорой.

А.Т.: Он был принят диаспорой, но не в полной мере, поскольку вышел за ее рамки. Он жил сегодняшним днем европейского общества. Я собрал рукописи и впервые издал его в 1965 году. В Армении никто не знал о нем, а это был великий писатель, скончавшийся очень молодым, в возрасте 37 лет.


С женой Анаит, актрисой тогдашнего Ереванского драматического театра горсовета (1977 год, Эдуард Топчян в это время работал главным редактором киностудии «Арменфильм»)К.А.: Вы рассказывали мне о той части интеллигенции Советской Армении 1960-х годов, которая стремилась, оставаясь армянской, стать современной. Мне кажется, в Ереване, несмотря на давление советской идеологии, это было проще осуществить, чем в Спюрке. Не давил страх утраты армянской сущности – живя на Родине, ее не так-то легко было утратить.

А.Т.: Армянская диаспора, конечно, неоднородна, но там представление об армянском, в основном, зиждется на каких-то фольклорных, уже мертвых образах. Из тех, кто приезжает на гастроли из Армении, самым большим успехом пользуются ансамбли народных танцев и песен. Но приезжать туда с современными театральными постановками – гиблое дело. Помню, один серьезный режиссер очень хорошо поставил Левона Шанта, но удалось дать только три спектакля.

Диаспора статична, консервативна, постоянно замкнута в себе. Она боится развиваться. А между тем не кто иной, как один из светлых умов нашей диаспоры Арутюн Кюркчиян, еще в 1969 году писал, что «сохранение ничего не сохраняет, даже самого себя». Шушанян доказал возможность, оставаясь стопроцентным армянином, стать полноправным гражданином другого общества. Можно вспомнить и Гарзу, и другие примеры.

Важно, оставаясь армянином, быть современным, быть в авангарде.

В чем же состояла драма нашего поэтического поколения? Я был тогда критиком, переводчиком и причислял себя к нему. Нас осуждали все, в том числе Паруйр Севак. «Вы подвержены тлетворному влиянию Запада. Вы оторвались от своих национальных ценностей». Однако наше поэтическое поколение знало и грабар, и древнеармянскую культуру. Я предлагал устроить экзамен и проверить, кто лучше знает армянскую литературу – они или мы. Конечно, глупость, мальчишество, но когда тебя загоняют в угол, приходится говорить конкретно.

Для них было непонятно, как можно выйти из этих рамок. «У нас же обязанности перед народом». – «Да, эти обязанности останутся. Но сейчас народ изменился – читает «Иностранку», смотрит европейские фильмы, сюда приезжают театральные труппы, шансонье… Вы отстали от своего народа». Некоторые из этих писателей были не прочь создaть этакую культурную резервацию, где они, в полной изоляции от мировых процессов, могли бы стать властителями дум местного масштаба.

Для творческого интеллигента преступление – отстать от духовных потребностей своего народа. В 60-70-е годы у нас бывали встречи в самых отдаленных селах Армении – люди читали такие книги и задавали нам такие вопросы… С нами вместе ездили приверженцы консервативных традиций, и я им говорил – смотрите, что читают эти люди, а вы хотите постоянно пичкать их своей архаичной продукцией. Сколько можно?!

В 1965-м мы выпустили фактически контрабандой сборники переводов в серии «Современная поэзия», где издавались и современные, и классические поэты, тиражом 15 тысяч экземпляров. Это были переводы стихов Жака Превера, Лорки, Франсуа Вийона, Рудаки, японских хокку. В течение недели книга исчезла с полок магазинов.

К.А.: Помню, мы, бакинские армяне, приезжая в Ереван в 70-х годах, в первый момент чувствовали себя чуть ли не заграницей. В Баку почти везде русский язык – речь на улицах, вывески на русском или русским шрифтом. А здесь гораздо больше несоветского в атмосфере – от кафе до передовых по тем временам театральных постановок. Наверное, многое сказалось – и более либеральная власть, и некоторое влияние контактов с заграницей, приезжих «ахпаров», и традиционные вековые связи Армянства с Европой, которые советская власть старалась стереть из памяти новой интеллигенции, но окончательно в этом не преуспела. Потом этот особый дух постепенно сошел на нет…

Вместе с молодыми поэтами Вардересом Карагезяном, латышом Марисом Чаклайсом, курдом Алихане Маме, Давидом Ованнесом и литовцем Казисом Сая (1973 год)А.Т.: Давайте вспомним 60-70-е годы. Центрами современного искусства в Союзе считались Литва (Паневежис), Эстония, Москва, Ленинград, высоко ценились театр и кино Грузии, музыка, живопись и театр Армении. Я могу гордиться тем, что уже в 60-х годах был в числе тех литераторов, которые способствовали этому процессу. Наш журнал «Гарун» стоял у его истоков, самые серьезные авторы считали за честь быть у нас опубликованными. Помню ту атмосферу жажды нового, поиска. Стоило появиться чему-то новому, как мы звонили, передавали друг другу. Помню, как Анаит (жена А. Топчяна, замечательная актриса Анаит Топчян. – Прим. ред.) в одиннадцать часов вечера принесла почитать ксерокопию запрещенного романа Оруэлла, а в девять утра ее нужно было вернуть. Мы всю ночь провели за чтением и были счастливы, что читаем, общаемся. Мы нуждались в новом, как в стимуле, обладали способностью не подражать, не копировать, а создавать свое. Конечно, сыграла свою роль лучшая, передовая часть диаспоры – французcкой, американской. Из Парижа, Лос-Анджелеса, Бейрута приезжало много интересных людей. Там были интересные режиссеры в армянском театре, издавались журналы, наши авторы постоянно там публиковались.

Мы жили в закрытом обществе: трудно было доставать книги, переписка контролировалась, о поездках не приходилось и мечтать – у меня на столе лежала куча неиспользованных приглашений. Сейчас двери открыты, можно напрямую установить контакты с любым издательством, любым театром… Да, к нам приезжают на гастроли, у нас проводятся фестивали. Но репертуар наших театров напоминает репертуар провинциальных театров советских времен. Опять Эдуардо де Филиппо, опять «Дом Бернарды Альба» или же «Деревья умирают стоя». Как можно сорок лет ставить одно и то же? Сейчас есть мощная современная драматургия, есть люди, способные установить контакт, пригласить известных мастеров. Вот Анаит сама нашла французского драматурга Эрика Эммануэля Шмитта, известного сейчас во всей Европе, сама сделала перевод, устроила постановку спектакля «Небольшие супружеские преступления», сама же в нем играла.

Но в целом… Знаете, что мне напоминает наше сегодняшнее искусство? После убийства Чаренца в 1937 году в последующие несколько лет произошел бурный подъем ашугского искусства. Я уважаю и люблю ашугов, но они не могут заменить цивилизованную культуру, это совершенно разные вещи.

Тогда исчезли критерии высокой литературы, высокой культуры. Народ был подавлен. Сейчас время своего рода современного «цивилизованного» ашугства.

К.А.: Это не связано с потребностью диаспоры, с ее заказом?

А.Т.:Нет, это мы сами. Здесь так представляют возрождение армянского духа. Хотя это не имеет с возрождением духа ничего общего. Я хочу видеть армянский дух в современных формах, на основе современной философии, на одном уровне с французами и немцами. И уверен, что мы на это способны. Но наши новые таланты не востребованы. Если раньше их подавляла государственная идеология, то сейчас полное отсутствие всякой идеологии, всякой организованности. Нет современных форм выражения, есть псевдосовременные.

К.А.: Пока в Армении заметны два уклона. Один – в сторону имитации нелучших образцов российской попкультуры, которая, в свою очередь, имитирует западную. Другой – в сторону культуры ближневосточной, в том числе турецкой. И не только в музыке. Уже появляется мода коллективного курения кальяна.

А.Т.: Во многих ресторанах появился танец живота. Я не в восторге от этого, но и не осуждаю. В нашей крови есть дух Востока.

К.А.: Как сложилась Ваша творческая судьба после достижения независимости Армении?

А.Т.: Я продолжаю писать, переводить. Мои взгляды не изменились, но углубились. Я стал больше понимать мир. Есть возможность выезжать в Европу, пожить там. Я не смог бы написать свой роман о Рубене Севаке, если бы не имел возможности побывать в Швейцарии – там, где разворачиваются события романа.

К.А.: Быть современным и быть армянским. Пока этот вопрос решается на уровне отдельной личности. Мне кажется, Вам в Вашей творческой судьбе это удалось.

А.Т.: У меня и воспитание, и образование армянское. Я в достаточной мере знаю и древнеармянскую, и западноармянскую культуру, владею грабаром и западноармянским языком, общаюсь с современными писателями. Но я против Ренессанса так называемого «армянского духа». Он может проявляться только в движении, динамике. В противном случае это будет мумификацией, убийством духа, иначе я это назвать не могу. Тем более у нас на Родине.

Да, у нас богатое культурное прошлое, но чтобы стать полноправными хозяевами этого богатства, мы должны его постоянно переосмысливать в новых условиях, мы должны новыми творениями доказать свое право на это наследие. «La culture ne s’herite pas; elle se conquiert» («Культура не наследуется, она завоевывается»), – писал Андре Мальро.

Сейчас идет борьба: значительная часть диаспоры требует восстановить традиционную орфографию. Я филолог по образованию, знаю ту и другую орфографию, понимаю суть различий. Но считаю это требование выражением консерватизма, механическим продолжением традиции. Не исключено, что завтра появится новый «поборник» национального духа и потребует вернуться к клинописи.

На съемках фильма «Цвет граната» (Санаин, 1967 год)К.А.: Перейдем к Вашим романам.

А.Т.: Свой первый роман я написал в «темные годы» (знакомое каждому ереванцу обозначение начала 90-х блокадных лет без света и тепла. – Прим. ред.), он называется «Остров Цирцеи». Всем известную легенду из гомеровской «Одиссеи» можно толковать по-разному. Помните, как спутники Одиссея превратились на острове прекрасной волшебницы Цирцеи в свиней? Я представил эту историю как собственный выбор людей – отказаться от человеческого облика. Выбор, связанный с неправильным пониманием свободы. Свобода обязывает человека пойти дальше, выше. Если она что-то и позволяет, то одновременно и налагает обязанности. В отношении других, самого себя, будущих поколений. Когда свобода воспринимается как вседозволенность, человек превращается в животное, как мои герои превратились в свиней. Именно это происходит сейчас. Попробуйте хотя бы перейти улицу на зеленый свет в Ереване. Я уже не говорю о более высоких материях.

У нас были какие-то навыки социальности, которые мы растеряли, ничего не приобретя взамен. Приобрели только дикое отношение к ближнему. Действительно: «Homo homini lupus est» («Человек человеку волк»). Тяжесть этого известного изречения мы чувствуем сегодня постоянно и всюду. В моем романе ученый сделал открытие, что в каждом из нас сидит зверь, и человек волен превратиться в этого зверя, хотя может и сохранить человеческий облик. Например, один говорит, что он волк, и превращается в волка, другой – в козла, а большинство стало аскаридами, чтобы жить в тепле и жрать сколько угодно.

В монодраме «Исповедь подонка» мой герой – бывший политический деятель, демагог, вор, взяточник, oдним словом, мерзавец. Он исповедуется перед Господом, а потом обращается к людям: «Вот вы все, так называемый народ, осуждаете меня. Вы правы, я подонок. Но давайте поговорим начистоту: если вы окажетесь на моем месте, будет еще хуже. И знаете, почему? Потому что говорите друг другу: «На его месте ты бы поступил иначе?»

То есть нравственно мы допускаем все это. Стать зверем, воровать, грабить, обманывать ближнего.

В прошлой нашей беседе мы уже говорили о снижении критериев чувства собственного достоинства. Например, сейчас особый пиетет перед должностью. В советское время тоже стремились занять номенклатурные посты. Одновременно между собой, в своем кругу был особый цинизм почти у всех этих работников по отношению к должностям. «Ну, мы ведь знаем, почему мы здесь». Редко бывали люди, которые кичились своим креслом – над ними издевались.

Армянский народ имеет характер Артавазда. По мнению Арнольда Тойнби, у каждого народа есть свой особый миф, который его воспитывает. Например, миф об Одиссее создал европейцев. Предприимчивый, хитрый, дипломат. Он и хороший воин, он и донжуан. Чем не европейский идеал современного мужчины? Есть и другие мифологические образы.

Я много думал о том, какой же у армян образ, какой миф. Давид Сасунский относится к слишком позднему периоду. Скорее всего, это Артавазд. Он не принимает все эти условности, он ведь отказался от трона, который мог бы унаследовать от отца. То есть это сомнение по отношению к должности, власти, ко всем правителям этого мира. У нас должен быть постоянный скепсис по отношению к власти. Артавазд – это первый анархист. Он же бросил в лицо своему отцу: ты увел весь народ с собой, кем я должен править? И, превратившись в Малого Мгера, ушел в пещеру. А по легенде Артавазда заковали под Араратом.

Этот наш дух иногда оказывал нам медвежью услугу. Но зато мы оставались непокорными. Только за это я могу преклониться перед мифом об Артавазде. Но сейчас такое впечатление, что за десять с небольшим лет мы растеряли наш характер, стали относиться с раболепием к самым мелким бюрократическим единицам. Это я считаю огромной потерей.

У Геворга Эмина есть хорошая мысль: у нас художественных талантов много, но нравственных очень мало, можно по пальцам пересчитать. И он, к сожалению, прав. Я читаю стихи поэтов, но знаю, каковы они в жизни, на какие компромиссы идут. Не говоря о поступках, которые можно в лучшем случае назвать неблаговидными. Возьмем нашу относительно недавнюю историю 90-х годов. Я был поражен, неприятно удивлен, видя, как наши деятели искусства толпами стремятся к первому президенту. Советский режим требовал от художника подчинения власти, а добровольное подчинение властелину – это другое дело. Мы знаем о бескорыстной дружбе Андре Мальро с Шарлем де Голлем, философа Сиорана с Миттераном. Они дружили до прихода того и другого политика к власти и сохранили свою дружбу на всю жизнь независимо от властных полномочий. У нас же происходили удивительные метаморфозы. Даже тогда, когда наша власть совершала антинародные поступки, многие деятели искусства оставались рядом с ней. «Да, танки должны быть на улице, мы защищаем демократию». От кого, от самого народа?

С Сергеем Параджановым на выставке в Доме народного творчества (1987 год)

К.А.: Нечто подобное происходило на всем постсоветском пространстве.

А.Т.: Видите ли, есть другие примеры. Помню, когда мы с Анаит поженились, мой прекрасный друг в Литве скульптор Теодорас Валайтис сказал: ваш медовый месяц будет в июле в Литве. Обещал решить все вопросы с гостиницей – тогда устроиться в гостиницу было большой проблемой.

Как только мы оказались в Вильнюсе, к нам подошел молодой человек, извинился, что наш друг не смог прийти. «А в чем дело?» – «Пусть лучше он сам расскажет. С гостиницей все в порядке, вы пока можете отдохнуть».

Вечером встречаемся с моим другом, вижу, что он очень расстроен, спрашиваю, что случилось. «Мне стыдно. Этот… Жалакявичус подписал Письмо творческой интеллигенции против Солженицына». – «Ну и что?» Я ведь привык к тому, что творческая интеллигенция постоянно идет на компромиссы. «Как что? Это же позор для всей Литвы. Какое он имел право? Он тоже художник, как он может ограничивать свободу другого художника? Это же предательство! Вся Литва сейчас в трауре!» И действительно, мы неделю пробыли в Вильнюсе, и везде говорили об этом. И я искренне сказал литовцам, что они великий народ, если так уважают свободу другого человека и хотят отделить от стада свою «паршивую овцу». А они говорили, что Жалакявичус должен приехать и извиниться перед народом.

В 1974 году, когда насильственно выслали из страны Солженицына, мой отец был председателем Союза писателей Армении. Тогда по поводу подобных документов ЦК давал указание председателю, а он должен был организовать обращение. Телефон в его ереванском кабинете целую неделю не умолкал – десятки наших писателей спешили «выразить свое негодование отщепенцу» и т. д. «Слушайте, его уже выслали, больше не надо». – «А мы хотим, мы настаиваем…»

Я понимаю, столетиями мы были под игом, терпели нравственные и физические унижения. Может быть, советская власть тоже внесла свою лепту…

Когда-то романы Раффи стимулировали национальноосвободительное движение. Оно, в свою очередь, стимулировало определенное искусство, определенное народное сознание. Без этого сознания не было бы и карабахской победы – многие из этих людей воспитывались на патриотической литературе. Каждый молодой человек инстинктивно или сознательно мог найти то, что ему нужно. Но сегодня он часто не может этого найти. В сегодняшней литературе обычно нет авторской позиции.

С Ованнесом Чилинкиряном, племянником Рубена Севака (Фрибур, Швейцария, 1990 год)К.А.: Какие задачи Вы ставили перед собой во втором, уже историческом, романе?

А.Т.: В следующем романе я сделал шаг назад в смысле формы – по форме это традиционный роман. Действие происходит в начале XX века. Мой герой – Рубен Севак. Это биографический роман, хотя там есть сцены, которые представляют собой художественный вымысел. В чем я видел свою главную задачу? Показать, как человек постоянно может подниматься, противостоять всем испытаниям судьбы, причем испытаниям глобального характера – мировая война, Геноцид. Может не терять нравственных принципов, чувства собственного достоинства – Севак до конца, до самой смерти оставался человеком с большой буквы.

Друзья опасались, что мой роман может оказаться назидательным. «Нужна интрига, надо показать его слабости». Но я так не мог, я решил показать своего героя стопроцентным во всех отношениях. Я знал, что играю с огнем, такие герои, как правило, утомляют. Все мы люди, все мы совершали самые разные поступки… Но Севак не был таким ни в жизни, ни в моем романе.

Во втором своем романе я хотел показать, как можно и нужно жить. Ведь его убили после того как он отказался принять ислам. Отказался, будучи атеистом, для него религия не играла важную роль. Но в моем романе он говорит: вы меня лишаете права свободного выбора, под дулом револьвера я отказываюсь это сделать.

Роман был очень хорошо принят читателями в Армении и в диаспоре, имел хорошую прессу.

К.А.: А как с переводами?

А.Т.: Сейчас его переводят на французский, голландский. Мне казалось, что легче всего было бы сделать русский перевод, но никакого движения пока нет. Зато есть уже интерес по поводу немецкого перевода.

Биография Севака, особенно швейцарский десятилетний период, сохранилась благодаря его переписке с невестой, дочерью прусского полковника, потомственного аристократа. Для этого человека было позором – отдать свою дочь редкой красоты, талантов и благородства за «какого-то армянина» из варварской страны. Севак переписывался с Янни, своей будущей женой, и вот интересный момент: он переписывался с ней на французском, хотя владел немецким. Он не отказывался от немецкой культуры, даже переводил стихи Гейне на армянский, но таким образом выражал свое отношение к немецкой политике, к союзническим отношениям Германии с османскими властями. Остались сотни писем, были дни, когда он писал по 2-3 письма, детально описывая происходящее. Это часть их любви, диалог высоких душ. Моя мечта – издать их переписку отдельной книгой.

К.А.: Вы ведь сами обнаружили эту переписку?

А.Т.: Да, она не была опубликована, лежала под спудом, никому не известная. Я издал полное собрание сочинений Севака на армянском языке – с предисловием, комментариями. Как литературный критик я мог бы написать монографию о Севаке, но сама его жизнь, история этой любви – это материал для романа… Причем Янни, в каком-то смысле, стала еще больше армянкой, чем он. После гибели мужа она отказалась от немецкого подданства, швырнув свой паспорт в лицо Вангенгейму, германскому послу в Константинополе. После этого она ни разу не была в Германии, жила во Франции. Запретила сыну и дочери когда-либо посещать Германию, разговаривать по-немецки. И настояла, чтобы ее похоронили по армянскому обряду.

Это можно описать только в классическом по стилю повествовании. Это классические отношения между людьми, классический образец любви.

Я подарил книгу своему другу, получившему русское образование, который в лучшем случае читал иногда газеты на армянском языке, но только не книги. Через неделю он в три часа ночи звонит по телефону, будит меня и признается, что я заставил его читать по-армянски, прочесть целый роман! «Теперь я буду читать армянские книги. А завтра пойду к министру образования…» Помните, в советское время в школах был список дополнительной литературы сверх программы для обязательного чтения. И вот друг хотел, чтобы мою книгу включили в такой список для армянских школ как учебник национального достоинства – каким должен быть армянин.

Конечно, до встречи с Янни у Рубена Севака были любовные истории. Молодой 20-летний парень оказался в Европе, в Лозанне с ее космополитическим светским обществом – здесь были и француженки, и англичанки, и русские. Во всех историях он безупречен. Он не донжуан, который ищет любовных утех, он поэт, он ищет любви, верит в любовь, верит в то, что без любви невозможна жизнь. И, наконец, он находит свою любовь. Его жизнь – образец: как надо жить, любить женщину, проявлять благородство.

К.А.: А последний законченный роман – «Говорящий попугай падишаха», посвященный истории захвата «Оттоманского Банка»?

А.Т.: Он почти стопроцентно документальный. Я решил сделать серию под названием «Непреклонные» о людях, которые уверены в своей правоте и ничто не может заставить их сойти с избранного пути.

«Я слуга своего народа. Я не имею права предавать свою веру, тем самым я предам свой народ», – именно так и сказал Севак, есть свидетели.

Ему приводят в пример Вардана Мамикояна, который для видимости отказался от христианства, чтобы получить возможность вернуться на родину и поднять народ на восстание. «Но это правитель, – говорит Севак. – Правитель обязан быть гибким. А я – поэт. Я не имею на это права. Душа поэта как стеклянный сосуд. Если его разбить, больше не восстановишь».

Эта тема продолжается в романе о захвате «Банк Оттоман». С 1894 по 1896 год режим султана Абдул-Гамида уничтожил около 300 тысяч армян. Как в Османской, так и в Российской империи армянский народ был брошен на произвол судьбы, бесправный, лишенный руководителей.

И партия Дашнакцутюн решила отомстить…

В романе три слоя. Первый связан с султаном Абдул-Гамидом. Интересное совпадение – 30 августа, в день двадцатилетия интронизации султана, должны были состояться самые разные торжества, а группа дашнаков захватила банк 26-го числа. Есть серьезные предположения косвенного участия англичан в возникновении такой идеи. Это был ход конем, чтобы дать пощечину султану, который уже начал флирт с кайзером, уступил немцам концессию на строительство железной дороги через Константинополь в Багдад. Банк должен быть взорван. Страховое соглашение заключено с немецкой компанией. Значит, платить придется немцам, а моральный ущерб терпит султан. Исполнителями могли быть македонцы, албанцы или армяне. Армяне оказались самыми подходящими, потому что жаждали мести. И вот англичане смогли через пятых-шестых-седьмых агентов влияния убедить армян, что лучший вариант именно этот – захватить банк и взорвать его.

Параллельно во дворце Йылдыз происходит подготовка юбилейных торжеств. Я ввел историю с попугаем – Абдул-Гамид их обожал. У него во дворе был разбит сад, и там он держал птиц. Ему подарили попугая, который все время кричал: «Многая лета падишаху!» Вдруг эта птица околела, через две недели – торжества, и должен ведь попугай произнести эту сакраментальную фразу. И вот османский посол в Лондоне берется помочь. В злачных кварталах Сохо он, не торгуясь, покупает говорящего попугая и «Восточным экспрессом» прибывает в Константинополь. Выясняется, что попугай произносит грубое ругательство. Султан хочет узнать, что именно говорит попугай, но те, кто понимают, не решаются перевести…

Вторая линия: тайная организация готовится к захвату и взрыву банка – там свои разногласия, споры. Третья линия: потрошитель банков, тридцатилетний швейцарец, который уже восемь лет просидел в разных тюрьмах. Он полиглот, в тюрьмах дружил с армянами и владеет самыми разными языками, в том числе и армянским. Он открывает любые сейфы и любые замки, гениально разбирается в любых механизмах, владеет любым оружием. Этот человек хочет проникнуть в банк в назначенный день под видом английского нумизмата-сумасброда, который будто бы намерен хранить здесь свои редкие монеты. На самом деле его цель – кража бесценной коллекции бриллиантов султана. Но его линия сходится с линией армянских революционеров, которые именно в этот день захватывают банк. Волею судьбы здесь оказываются самые разные люди – разных профессий, национальностей и судеб, от фальшивомонетчиков и воров в законе до великосветской проститутки.

В Константинополе тем временем начинается резня армян, о которой армянские революционеры пока еще не знают. Максимов из русского посольства убеждает их покинуть здание. Из-за нехватки динамита они не смогли взорвать банк – и теперь выходят с револьверами под военным конвоем. Вдруг их путь перекрывает бесконечная процессия телег с трупами армян, и вся улица, по которой проезжают телеги, покрыта красными пятнами крови. Они стоят в оцепенении, понимая, что натворили, но прошлого уже нельзя изменить.

В султанском дворце европейцы бойкотируют торжества из-за резни. «Я самый несчастный человек, – говорит грустный султан. – Я тень Аллаха на земле, я халиф всех мусульман, я падишах, султан. Но я так и не смог узнать, что говорит эта птица». А этот попугай не только не научился славить султана, он еще всех других своих собратьев научил английскому ругательству.

Абдул-Гамид был отличным стрелком и постоянно носил на груди австрийский девятизарядный пистолет «Манлихер». И вот он по одной начинает убивать своих птиц. И, наконец, успокаивается…

Парадоксальная фотография с Жаном-Полем Сартром, Симоной де Бовуар и отцом, Эдуардом Топчяном председателем президиума Верховного Совета Армянской ССР. Из-за ошибки фотографа голова Сартра полностью оказалась в тени, что при желании можно трактовать символически (Лусакерт, дача Вахтанга Ананяна, 1963 год)К.А.: Вы принимали самое активное участие в проведении конференции иноязычных армянских писателей. Это ведь достаточно интересный феномен. Армянство этих людей – факт чаще всего сугубо семейный. У одних армянское самосознание очень размыто, у других двойное самосознание, третьи хотят стать в полном смысле слова армянами, но для этого им требуется еще пройти долгий путь. Нужно ли во время этих форумов активно влиять на их позицию или просто знакомить с такими же, как они, писателями, с Арменией?

А.Т.: В первую очередь нужно учесть, что это представители европейских, американских, ближневосточных литератур и культур. Тот факт, что они армяне, очень часто ничего не меняет, ничего не добавляет. Есть примеры писателей и деятелей культуры армянского происхождения, таких как Адамов, Труайя – в их творчестве я что-то не припомню ничего армянского... Но нужно учесть, что Адамов, Труайя и даже тифлисец Питоев приехали во Францию уже обрусевшими.

Вообще-то я не очень поощряю активные поиски армянских следов в каждой такой личности. Тут надо быть очень осторожным и деликатным. Для чего проводятся подобного рода форумы? Мы сейчас кое-как собираем осколки народа, хотим восстановить разбитый кувшин, который так дорог для нас.

Есть люди, которые сами тянутся к Армении. Для других это не имеет большого значения. Да, у них остались определенные чувства, они не отрицают свое армянство. Но нельзя перед ними ставить какие-то условия, пытаться как-то ускорить этот процесс. Надо сказать им: дорогие братья и сестры, приезжайте к нам почаще, знакомьтесь с нашей культурой, нашим народом, если захотите – с нашим языком. Можем организовать для вас ускоренные курсы обучения. Может быть, вы хотите писать об Армении – ради Бога, мы будем очень рады. А если даже не напишете – ничего страшного. В творческом процессе все должно исходить изнутри, по велению Бога. Иначе получится халтура, а мы не хотим халтуры, не хотим ничего ложного.

Тем более я терпеть не могу, когда тему Геноцида хотят сделать неким пропуском. Если ты написал об этом, ты уже у нас на особом счету. А если нет – ничего, ты еще напишешь. Так нельзя. Вообще с этой темой надо быть осторожнее, чтобы не превратить ее в стихи к Первому мая или Седьмому ноября – было заранее известно, что они обязательно появятся в печати и кто их обязательно напишет. Подобные вещи станут профанацией во вред не только нашей культуре, но и нашей психологии.

Мы сейчас собираем куски кувшина, но все должно быть естественно. Есть пример Ваге Кача, блестящего прозаика. Он был моим близким другом, я перевел восемь его романов. В течение всей жизни он не написал ничего армянского, и вдруг последний роман – «Кинжал в саду». Сильный эпический роман, посвященный Геноциду. Накопление происходило в течение десятилетий. После этого романа он ничего больше не написал, хотя был тогда в расцвете сил и прожил еще 22 года. Писал только сценарии, чтобы зарабатывать на жизнь. На мой вопрос, почему он не пишет новый роман, он ответил: «Я уже закончил свою писательскую карьеру. Всю жизнь я готовил себя к этому роману, написал его и уже опубликовал».

Армянскую тему нельзя превращать в своеобразный социально-политический заказ. Мы знаем по истории нашей литературы, нашей культуры XX века, как можно опошлить, испоганить любую тему.

Нам важен феномен трагедии Геноцида в контексте мировой культуры, мировой истории. Какие произведения мы читали как художественное отображение трагедии в течение всех прошедших лет? В первую очередь «40 дней Муса-дага» Верфеля – в нашей литературе я не помню ничего особо значительного. А ведь было написано множество романов, пьес, поэм. Но практически ничего не осталось. Это уже требует серьезного анализа. Причина, на мой взгляд, в том, что мы создавали «предметы для внутреннего пользования», не понимая, что пишем не только для самих себя, а для всего мира. Поэтому у Верфеля роман получился, а у других примерно те же события малозначительны и художественно, и политически. Не звучат, и все.

Уже во время первого форума иноязычных писателей я выступил и призвал к осторожности с нашими собратьями по перу. Надо только спросить: что вы еще хотели бы узнать? Шедевр может возникнуть через десятилетия, а может и не возникнуть.

Важно не только расширение границ этой темы. Есть много скрытых возможностей. Наши соотечественники работают в рамках других культур, являются в некоторой степени нашими послами, но здесь тоже нужно быть осторожней – нельзя им давать поручения. Возможно, кто-то что-то переведет, устроит вечер поэзии.

Сейчас эпоха взаимопроникновения культур. Вместо того чтобы устремиться в открывшиеся двери, искать общность со всеми, получить новые стимулы и показать свои возможности, мы закрылись, как черепаха в своем панцире, ушли в прошлое. Недавно один уважаемый мной критик написал статью «Назад к Туманяну». Туманян занимает свое важное место в нашей литературе, он всегда будет чтим. Но что значит назад, разве мы оказались в каком-то тупике? А дальше куда – к Нарекаци, Хоренаци, в пещеру?

Выступление в ходе театрального фестиваля «Арммоно» (2005 год)Я люблю авантюрный дух творчества. Кьеркегор считал, что оно возникает именно на неизвестном пути. Есть еще знаменитая фраза Маяковского: «Поэзия – это езда в незнаемое». Не только поэзия, любое творчество.

Надо идти только вперед – на этом пути будут свои провалы, свои успехи. Тем более нужно идти вперед сейчас, когда есть прямые контакты со всеми культурами. И в этом смысле писатели армянского происхождения в иных литературах могут оказать нам неоценимую услугу. К примеру, во Франции каждое издательство – это закрытый мир, куда проникнуть очень и очень сложно. Особенно если речь идет не о модной на сегодня во Франции литературе, как русская, в какой-то мере польская или иранская – в силу политического контекста. Армянской литературы для французских издателей пока не существует. «Кто из ваших авторов переведен каким-либо крупным издательством, к примеру, таким как «Галлимар»? Никто? Зачем тогда нам рисковать?» Если будет сделан очень хороший перевод, если текст прочтет понимающий рецензент, если ему удастся повлиять на коммерческого директора – тогда может быть книга получит некоторый шанс выйти в свет.

В этом плане иностранные писатели армянского происхождения могут нам помочь. Открыть двери, стать нашими культурными послами. Сотрудники посольства пусть работают, но должны действовать и другие.

Вот был у нас во Франции в конце XIX века один только Аршак Чобанян, уникальная личность в нашей истории. Как поэт, литератор – он автор среднего ранга. Не Сиаманто, не Варужан, не Рубен Севак. Но все остальные вместе взятые не сделали и десятой доли того, что сделал он для армянской литературы во Франции. Он издал первую антологию переводов армянской поэзии, открыл перед французами все это богатство. Устраивал вечера, встречи. Сам искал знакомства с крупными политическими или литературными деятелями. Стоит только прочесть его переписку – какие личности ему пишут и с каким уважением. Чобанян создал во французском обществе имидж культурной, цивилизованной армянской нации. Кстати, мы этот имидж потеряли, вместо того чтобы опираться на достигнутое и пойти дальше. При всем том он был армянином, он не был изначально частью французского общества. И он преуспел, провел огромную работу. До сих пор мы идем по его следам. Представьте, если во Франции или США мы будем иметь по пять-десять таких культурных послов…

Сейчас огромная конкуренция, Европа переполнена культурой, ей в каком-то смысле не до культуры. Они могут и не издавать армянских авторов и по большому счету ничего не потеряют. Там полно своих талантов, там работают локтями, чтобы продвинуться вперед.

В первую очередь надо очень тонко и неназойливо связать иноязычных армянских авторов с нашей культурой… Пока мы эту работу даже не начали.

Каждый из них – представитель конкретной литературы. Не все одинаково смотрят на свои корни, свою идентичность. Сароян всюду кричал, что он армянин, и здесь, в Ереване, даже говорил, что он армянский писатель. Когда я готовил к печати сборник романов Ваге Кача, он по моей просьбе написал к нему предисловие. И начинает с таких слов: «Когда мне говорят, что меня надо переводить на армянский, это немного меня обижает. Даже если писал я на французском, то думал на армянском». Многие тогда сочли это кокетством. Но когда он издал «Кинжал в саду», мы убедились, что он был прав.

Когда ретроспективно оцениваешь все творчество Ваге Кача в панораме французского экзистенциалистского романа 50-60-х годов, оно отличается какой-то особой остротой, тревогой. Вообще все экзистенциалисты пишут о смерти, но у него особый, более трагический, местами панический подход к этой теме. И в этом я тоже вижу его армянство.
Есть Ваге Годель – он швейцарец по отцу, армянин по матери. Я перевел на армянский три его сборника: армянская тема чувствуется почти в каждом стихотворении – выпукло или подспудно. Или его брат Армен Годель, актер, режиссер, прозаик – в последнем его романе есть армянская тема.

Есть какие-то невидимые нити, которые связывают, допустим, роман, написанный в 70-е годы в Ереване, и роман, написанный на французском языке в Париже. Надо их открыть, показать, есть ли тут генетическая связь. Не только на французском – есть авторы армянского происхождения, прекрасно пишущие на испанском, болгарском, румынском, персидском.

Надо создать особую область литературоведения, где исследователи должны обладать знанием европейской и армянской культур. Важно всегда оставаться в контексте современности – очень опасно оказаться культурным маргиналом в смысле провинциализма. Не нужно бояться потерять свое армянство, это не так-то легко. Уж лучше быть постоянно в контексте современности, временно «забыть» о своем армянстве, чтобы вернуться к нему на новом уровне, чем постоянно твердить: я армянин, я представитель древней культуры. И в один прекрасный день ты видишь, что поезд ушел, а ты остался стоять на месте, а то и в пещере, как иные псевдопатриоты.

К.А.: Если говорить о литературе диаспоры высокого уровня, посвященной именно армянской тематике… Что важнее – ее восприятие армянской общиной страны или неармянским большинством общества? Например, книги Питера Балакяна, которые получили в США большой резонанс. Что важнее – их влияние на американское армянство или на неармянское население США?

А.Т.: Нельзя сказать, что важнее. Возьмем Ваге Кача. Если бы он не сделал себе имя в течение 25 лет, его роман на армянскую тему не прозвучал бы, даже просто не был бы напечатан. Если перевернуть ход его творчества в обратную сторону, «Кинжал в саду» не стал бы частью французской литературы.

бельгийским писателем армянского происхождения Жаном-Батистом Бароняном (Ереван, 2005 год)К.А.: А Шахан Шахнур, который начал с армянского романа, написанного на армянском языке, потом перешел на французский?

А.Т.: Шахнур в 24 года написал гениальный роман. Созданный в 1927 году, он был издан в 1929-м. Этот роман прозвучал только в армянской среде, но прозвучал как взрыв бомбы. Через два года он издал сборник великолепных новелл, писал статьи. А потом стал писать исключительно на французском. Вообще вся армянская интеллигенция из Константинополя наравне с армянским владела и французским языком. Шахнур состоял в кружках сюрреалистов, дружил с Жаном Поланом, Максом Жакобом. В его архиве есть письма Андре Жида, Поля Элюара. Когда я издал в 1965 году свои первые, еще наивные, переводы стихов Превера, я послал их Шахнуру и получил ответное письмо с поздравлениями и очень точными замечаниями. В этом письме он рассказал о том, как проводил время в кружках сюрреалистов. Характерно, что от армянской прозы он перешел к французской поэзии под псевдонимом Армен Любен. Видно, что это талантливые стихи, но не шедевры. Он – фигура второго эшелона французской поэзии.

Вернусь к Вазгену Шушаняну. Если бы он писал на французском, он не смог бы стать таким новатором, каким стал, творя на армянском языке. Французская литературная среда подчинила бы его своим канонам, своим требованиям. А на армянском языке он нарушает все каноны. Он вне французского литературного процесса и одновременно вне армянского. Он волен выйти вперед, поэтому его романы опередили развитие даже французской прозы как минимум на 20 лет.

Начав писать на французском, он бы чувствовал себя новичком. А новички не очень смелы. Они должны еще выполнять нормативные, обязательные вещи, доказывать свое владение языком.

Нет двух одинаковых судеб – и личность художника имеет значение, и культурная среда. Многое зависело от того, откуда человек приехал. Писатели армянского происхождения, приехавшие из России, – например, Адамов, Питоев – из одной великой культуры попали в другую. На них не стояло клейма трагедии – точнее, у них была другая трагедия, революция. Но они не были изгоями, как армянские писатели из Константинополя, которые попали в разряд «sale Armenien». Никто не посмел бы назвать так Анри Труайя. А вот Шахнур, я уверен, хотя бы пару раз услышал это в свой адрес, я уже не говорю о других. Это тоже накладывает свой отпечаток на судьбу писателя, он должен подняться наверх из самых низов.

И велик тот, который может хотя бы виртуально оказаться на высоте, как Вазген Шушанян.

Квартира Ваге Годеля. С Ваге Годелем. Мишелем Бютором и его женой после дегустации тутовки (Женева, 1994 год)К.А.: Общеизвестно, что крупнейшие центры армянской культуры находились за пределами Армении. В связи с этим часто формировалась специфическая идентичность: люди начинали считать себя не просто армянами, а именно константинопольскими, тифлисскими, бакинскими армянами. Поскольку эти культурные центры находились вне Армении, подобная идентичность, как правило, содержала отчетливую неармянскую составляющую. Я вспомнил об этом в связи с выступлением на форуме молодой французской романистки, которая сказала, что в теперешнем Стамбуле чувствовала себя в большей степени дома, чем в Ереване – в столице Турции она слышала на улицах те слова, которые дома произносила бабушка, вдыхала ароматы тех кушаний, которые бабушка готовила. Будучи армянкой по происхождению, эта молодая женщина даже заявила, что чувствует в себе три идентичности: французскую, армянскую и турецкую. Таким образом, мы получаем локальную околоармянскую идентичность – прямую или унаследованную, – которую человек уже не может отыскать в Армении как таковой.

А.Т.: У этой молодой француженки было настороженное, даже пугливое отношение. Она сказала, что в Ереване люди так не улыбаются, как в Стамбуле. Может быть, какое-то особенно острое ощущение, связанное с хранящейся дома фотографией, заставило ее глядеть таким доброжелательным взглядом на Стамбул и таким настороженным – на незнакомый Ереван. Заставило на время забыть о том, что в Стамбуле, в 1896 году по приказу Абдул Гамида было зарезано 10 000 армян, что в 1915 году младотурки за одну ночь поголовно депортировали, а чуть позже безжалостно уничтожили интеллектуальную элиту западных армян, что в этом городе в сентябре 1955 года на этот раз уже «демократичные» турки устроили свой вариант «хрустальной ночи», сопровождая погромы греков и армян тотальным грабежом их имущества, что совсем недавно в этом городе был убит Грант Динк... Да, армянину, тем более писателю, слишком многое надо стереть из памяти, чтобы суметь с беззаботной улыбкой ходить по улицам этого города.


С женой Дени де Ружмона Анаит де Ружмон, Ваге Годелем и швейцарским журналистом армянского происхождения Арманом ГаспаромА то, что она чувствует здесь настороженность, я понимаю. Армения имеет какой-то невидимый панцирь, который надо разбить. У тех, кто долго отсутствовал или впервые приезжает, очень редко сразу устанавливается контакт. Я живу здесь всю жизнь, встречал и принимал многих приезжих писателей, людей тонких, понимающих, чувствительных. И каждый раз я в той или иной степени это замечал. Им каждый раз требовалось усилие, чтобы преодолеть невидимый барьер. В особенности тем, кто приезжал впервые. Здесь многое может ошарашить. Наша сердечная грубость, наше застолье иногда шокируют европейцев. Но я уверен, что стоит восстановить нить, как наши соотечественники рано или поздно войдут в здешнюю жизнь.

Есть и другой момент. Я считаю роман Костана Заряна «Корабль на горе» гениальным в том смысле, что речь идет о городе, стране, народе, которые многое потеряли, и корабль в романе – некий символ нереальной мечты. Мы каждый тащим с собой какую-то огромную мечту, которую хотели бы воплотить именно здесь, зачастую не зная ни реальности, ни характера людей.

Да, мы хотели бы, чтобы на Севане курсировал прекрасный фрегат. Но как это осуществить, через какие барьеры? Насколько это реально, насколько нужно сейчас Армении? Это была одна из первых моих рецензий, она появилась в печати в 1964 году. Номер газеты я с гордостью отнес Заряну, показать мэтру. Он посмотрел и сказал: «Да, очередная рецензия».

Я читаю и перечитываю этот роман. Там говорится о трудности возврата. Герой романа так и не вошел в эту страну, хотя живет здесь, страдает, воюет. Когда человек долго отсутствует или впервые приезжает с какой-то своей мечтой, он обязательно войдет в конфликт с реальностью этой страны. Не потому что мы здесь грубые, воруем и так далее. Если план реальный, это не помешает. Другое дело – такая мечта, как корабль. В этом случае человек получает один удар обухом по голове за другим: ты неправ, ты неправ, ты не знаешь этой страны.

С Вигеном Члдраняном (1994 год)К.А.: И это вызывает отторжение от Армении.

А.Т.: Весь роман о том, что герой, как масляное пятно, остается на поверхности, вода не пропускает его внутрь, отталкивает.

Конечно, надо иметь свои мечты, планы. Но я бы посоветовал тем, кто приезжает и хочет быть полезным, на какое-то время забыть о них. Уж лучше сделать что-то незначительное, но нужное сегодня, чем приехать с огромной мечтой, которая убивает ее носителя. Не знаю, как в других странах, но у нас этот конфликт мечты с реальностью довольно жестокий и беспощадный.

Эта французская армянка, о которой мы говорили, еще не осознала всего, она стоит у порога. Но стоит. Таким людям надо дать время, чтобы они сами все решили. Поэтому я и говорил о разбитом кувшине, который мы пытаемся собрать, но со всей осторожностью, чтобы не разбить еще раз уже однажды разбитое.

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>