вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Обретение прошлого" - Питер БАЛАКЯН

22.06.2006 Питер Балакян Статья опубликована в номере №1 (1).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Русскоязычный читатель — один из немногих, кому все еще нужно представлять Питера Балакяна. Поэзия и проза Балакяна переведены с английского на армянский и болгарский, французский и немецкий, итальянский, греческий и голландский. Его книги многократно переизданы и признаны бестселлерами.

Питер Балакян родился в 1951 году в престижном предместье Нью-Джерси и долгое время жил жизнью обычного американского подростка. Его родители хранили молчание о трагедии геноцида и только бабушка, чья семья почти полностью сгинула в те страшные годы, иногда заговаривала с внуком о прошлом, о сказочном Еркире (Стране) и жившем в этой стране народе. В детстве мальчика сбивали с толку ее иносказания. "Она возникала время от времени, как странная тень, напоминая мне о существовании чего-то, что я еще должен узнать… Она олицетворяла собой саму историю, стучащуюся в закрытые двери души. Когда она приближалась к этим дверям, ее послание чаще всего было туманным, символическим, призывным". Внук разобрал эти намеки, расшифровал прошлое в книге "Черный пес судьбы", написанной о самом себе, истории своей семьи, истории уничтожения армян в Западной Армении.

Питер Балакян начинал как поэт и продолжает писать стихи. Американская литературная критика свидетельствует, что они "точны в каждом ударении, паузе и детали". Тема прошлого берет начало из его стихотворений, чтобы во весь голос заговорить прозой. В 1998 году семейные мемуары "Черный пес судьбы" получили литературную премию PEN / Martha Albrand , "New York Times" включила их в свой список "Выдающиеся книги года", "Los Angeles Times", "Publishers Weekly" и "Library Journal" назвали "лучшей книгой года".

В американских обзорах книгу оценили, как шедевр прозы. "Одни мемуары захватывают читателя личной драмой, которая становится общим достоянием, другие — отражением исторических событий, третьи — качеством текста и его структурой. Образец по всем трем категориям — набоковский роман "Говори, память" (примеч. — в русском варианте "Другие берега"). Балакян поднялся чуточку выше, его книга воспоминаний не только превосходна по всем трем критериям, но содержит в себе настоятельный и своевременный призыв к тому, чтобы мрачный отрезок мировой истории не был вычеркнут из ее скрижалей". Книгу сравнивали также с "Ночью" Эли Визеля и "Выживанием в Аушвице" Примо Леви — лучшими образцами так называемой "литературы свидетельств" — свидетельств о бесчеловечных преступлениях государства.

В 2003 году Балакян закончил работу над новым произведением: "Пылающий Тигр. Геноцид армян и отклик Америки". В течение целых трех недель оно продержалось в списке бестселлеров " New York Times " и в кратчайший срок было многократно переиздано. Это документальное историческое исследование, основанное на изучении сотен и сотен документов в американском госдепартаменте и британском Форин офис, множества французских, немецких и турецких источников. Питер Балакян показывает, что общественное движение в США в помощь жертвам кровавой резни, организованной султанским правительством в середине 1890-х годов, было первым движением за гражданские права в Америке. В годы первой мировой войны — годы поголовного истребления армян в Турции — это движение возобновилось с новой силой при поддержке интеллектуальной и творческой элиты американского общества. С 1915 по 1920 годы было собрано 110 миллионов долларов, что по сегодняшним меркам соответствует сумме в 2,5 миллиарда. Деятели культуры, отдельные политики и дипломаты, священники и рядовые граждане объединились ради спасения еще живых армянских женщин и сирот, умирающих медленной смертью в концлагерях и пустынях. Посол Генри Моргентау, Джулия Уорд Хоув, Шарлотта Перкинс Гилман, Клара Бэртон, Алиса Стоун Блэкуэлл, Теодор Рузвельт, Джон Д. Рокфеллер, Эзра Паунд, Спенсер Трэск, Стивен Крейн и другие со всей страстью включились в эту работу. Те немногие американцы, миссионеры и дипломаты, которые находились в Турции, с риском для жизни собирали свидетельства о резне и депортации, пытались спасти от смерти отдельных людей.

В книге отражен резкий контраст между общественными инициативами и политикой госдепартамента, который всячески препятствовал решительным мерам государства на политическом или военном уровне. По словам Балакяна, книга посвящена тому, как американцы пытались всеми силами облегчить страдания армянского народа, и как правительство часто препятствовало оказанию эффективной помощи.

Ситуация в других европейских державах была схожей. Культурная элита общества и многие рядовые граждане, вдохновленные религиозным состраданием и принципами морали, старались спасти древний народ и не позволить уничтожить уникальную христианскую культуру Востока. Правительства, напротив, действовали прагматично и беспринципно, их лидеры выступали с бессодержательными выражениями симпатии, озабоченности, возмущения, отделывались словесными угрозами в адрес преступного государства и пустыми обещаниями в адрес его жертв.

Нечто схожее случилось и потом — амнезия, забвение. Президент Гувер вспоминал, что из всех названий других стран, пожалуй, только слово "Англия" было в большей степени запечатлено в умах американских школьников, чем "Армения". В 1915 году в одной только газете "Нью-Йорк Таймс" появилось 145 статей об уничтожении армян в Турции. Затем трагедия армянского народа была забыта. Этому способствовала целенаправленная политика кемалистов и заинтересованность Америки в сотрудничестве с Турцией, нефтяные интересы США на Ближнем Востоке. С тех пор национальные интересы США за рубежом не раз вступали в конфликт с декларируемым делом защиты гражданских прав и свобод, в том числе права народа жить на своей родине. Только в шестидесятые годы, когда все сильнее зазвучала тема Холокоста, когда началась борьба негров за свои гражданские права, широко развернулись феминизм и движение против войны во Вьетнаме, американцы армянского происхождения тоже смогли в полный голос заговорить о геноциде.

"Не принижает ли это уникальность трагедии Холокоста?" — спрашивают Балакяна. Писатель отвечает, что вопрос неверно поставлен. "Он ведет в тупик, он ставит барьеры между событиями человеческой истории, вместо того, чтобы связывать их друг с другом. По единодушному мнению всех крупнейших исследователей геноцида ни одно сообщество, ставшее его жертвой, не должно проводить сравнения и настаивать, что самая великая трагедия произошла именно с ним, не должно претендовать на контроль над всем полем исследований или занимать позицию морального превосходства по отношению к другим потерпевшим сообществам". Автор одного из обзоров в американской прессе отмечает: читая книгу Балакяна, убеждаешься, что самооборона Вана заслуживает такого же прославления, как восстание в Варшавском гетто, и забитое трупами озеро Гельджак должно быть известно человечеству не меньше, чем Бабий Яр.

С недавних пор Питер Балакян решил познакомить англоязычного читателя с лучшими образцами армянской поэзии — он перевел стихи Сиаманто, ставшего жертвой геноцида. Как профессор Колгейтского университета Балакян не ограничивается преподаванием, но и здесь, в университетской среде отстаивает свою гражданскую позицию. Он не раз участвовал в организации коллективных протестов ученых против профессорских кафедр по истории, учрежденных и оплачиваемых турецкими властями в таких университетах, как Принстон и Гарвард. Единственная цель таких "благотворительных пожертвований" — навязать искаженный образ истории, не только обелить себя от обвинений в геноциде, но и дискредитировать его жертв — армян Османской империи.

Встречаясь с читателями, Питер Балакян много ездит по стране и за ее пределами. В августе прошлого года он посетил Армению, где стал почетным членом союза писателей и почетным доктором наук Ереванского государственного университета. Из рук Католикоса Всех Армян Гарегина Второго писатель получил высшую церковную награду — орден Св. Саака и Св. Месропа. "Питер Балакян не случайно посвятил две свои последние работы Геноциду армян, — сказал Святейший. — Воистину, зов погибших предков эхом отозвался в его душе, воплотившись в книги. В этот миг небесное благословение нисходит на ваши труды, которые становятся своеобразной молитвой в память наших жертв".

Предлагаем вашему вниманию интервью Питера Балакяна специально для нашего журнала:

Ваш "Черный пес судьбы" — это история взросления автора и семейные мемуары. "Пылающий Тигр" — документальное произведение о событиях прошлого. Вы также поэт, литературный критик, переводчик. Вы еще и преподаете, будучи профессором гуманитарных наук Колгейтского университета, занимаетесь административной работой в качестве первого директора Колгейтского центра по изучению этики и мировых сообществ. Как сочетаются эти разнообразные жанры, виды деятельности, как они влияют друг на друга. Где стержневая ось всей вашей работы?

Питер Балакян: Мое путешествие в прозе всегда имеет отправной точкой мое существование в качестве поэта. Здесь мое обиталище, мой язык определяет всю мою работу — та разновидность языка, внутри которой живут поэты, — все, что я пишу прежде всего должно быть определенным языком. Это относится и к моей книге воспоминаний. Я написал о том, как мое путешествие в качестве поэта привело меня к моему армянскому прошлому, в особенности к опыту геноцида, пережитому нашей семьей.

Как писатель я имею дело с травмой, памятью, геноцидом. В результате я оказался вовлеченным в проблемы этики и прав человека, поэтому мой университет предложил мне возглавить Центр по изучению этики и мировых сообществ. Это ценный опыт и я продолжаю заниматься правами человека где только могу.

Расскажите, как вы работали над своей последней книгой.

Работа продолжалась четыре года с полной нагрузкой и неослабевающей интенсивностью; меня ни разу ничто не отвлекло и не остановило. Работа захватила меня, я многое узнал о самых разных измерениях истории. Я получил несколько грантов, к тому же подошел год моей свободы от чтения лекций (по заведенному в американских университетах правилу каждый седьмой год своего преподавания профессор освобождается от чтения лекций с сохранением заработка — примечание переводчика), поэтому я мог работать круглые сутки. Это был уникальный опыт.

Характеризуя вашу прозу, однажды процитировали Милана Кундеру: "Борьба гуманизма против силы — это борьба памяти против забвения". Сами вы назвали память "моральным действием" и "толчками бессознательного". Вы активно боретесь против турецкой политики замалчивания и отрицания геноцида. Вы считаете память силой, способной изменить положение вещей, изменить мир?

Да, я считаю память созидательной силой. Ведь богиня памяти Мнемозина была матерью всех муз — память первичный источник поэзии. Это всегда было для меня очень важно. Моя работа одушевлялась музой истории. В пяти моих поэтических сборниках есть немало стихов одушевленных ощущением истории — в особенности, унаследованной травмой геноцида армян. Сообщения из прошлого доходили для меня сложными путями. Надеюсь, некоторые мои стихотворения, как "История Армении", "Бабушка варит суп", "Восточный ковер" наглядно демонстрируют как история может стать связующим звеном для воображения, активной в эстетическом отношении областью для автора.

Память в спюрке угасает с течением времени. Ваше поколение имело счастье общения с бабушками и дедушками, родившимися в Еркире. Они могли рассказать о Еркире, как очевидцы, они сами видели реки и озера Армении, вдыхали запах ее трав, дотрагивались до ее камней. Цитата из Вашей книги "Черный пес судьбы": "В нашем доме не было изображений Еркира, а в моем воображении не возникало даже его частицы. Но он присутствовал в образе моей бабушки. Чем бы ни был этот Еркир, для меня он был моей бабушкой. А все, что было моей бабушкой, и было для меня Еркиром". Следующее поколение спюрка лишится привилегии узнать о Еркире из первых рук. Страна может стать для них чем-то более абстрактным, им будет труднее почувствовать себя ее детьми.

Не думаю, что память в спюрке угасает, скорее она оживает из-за чувства отдаленности, изгнания, перемещения. Воображение переносит назад к утраченному, к событиям эпической катастрофы геноцида. Диаспора действительно может сделать силу воображения более плодотворной, комплексной, сложносоставной.

Что вы думаете об стержне армянской идентичности в диаспоре. Вокруг чего она должна объединиться в первую очередь — вокруг легендарной Страны — Еркира, сегодняшней Республики Армении, нашей Апостольской церкви, языка или идеи справедливости, связанной с Ай Датом, правосудием в отношении коллективного преступления геноцида.

Думаю идентичность армян в диаспоре содержит много составляющих, ни одна из этих составных частей не застыла в неподвижности. Как и в культурах других диаспор, в армянской культуре есть унаследованные ритуалы и учреждения; есть язык, в том числе язык телесный. Есть общие ценности: церковь, община, атрибуты культуры — книги, картины, тексты, фильмы, пьесы, стихи, архитектурные сооружения. Наша культуры держит нас вместе. Она включает в себя и чувство потери, исторической травмы. Конечно, между нами много различий, следует признать этот факт и найти, тем не менее, ядро общности.
 

Притча об исчезнувших странах

Гора была близка.
Далека. Снова ближе.
Ручьи света стекали с нее.

Белые круги озер,
потом ущелья
потом пустые глаза.

Небо было полем пылающих камней.
Ни день, ни ночь.
Оно стало жасминным, пламя погасло

над моей головой. Чем ближе я подходил,
тем дальше было оно.
Реки застыли зеленым воском,

сады и виноградники 
вспыхивали по обе стороны, как крылья алого танагра.

Сверкали пастушьи посохи деревьев
в медном свете; вороны сидели на ветках,
и гора подималась в небо,

пока не стала облаком
мерцающим в черном воздухе

В Армении, 1987


В базальтовой пещере
я блуждал

где луна скользила водяной змеей

в белой коже
дальше, через лощины

К светлому ворсу пшеницы

Я копал в сторону влажного запаха
водяных каналов.


Находил обломок креста
Его кружево
систему потоков,
рану в камне


Виноград и гранаты
гранаты и
 виноград
мягкие в моих руках.


Листья каменной пальметты резали мне ладони
Восходящая луна в поросшем лишайником
камне отражала свет

Где крылатые грифоны,
эти талисманы крови

Летели в руки Христа.

Внизу в лощине
как улитка
я отыскал путь
к сухой глине границы, где ятаган отсек горизонт.


Пегас вылетел
из стены туфа

В белую пелену Арарата

И звенящие колокола
соскользнули в каменистую осыпь.


Там внизу
я почувствовал, как исчезает мое имя.


Эллис-айленд

Прилив - кантата Баха.
Пляж - раздутая шея Исаака.

Прилив - жалоба белых опалов.
Пляж пуст. Автомат "кока-колы" проржавел насквозь.

Здесь все, что вам никогда не понадобится:

пеньковые шнурки, скребницы, мускус и жадеит,
фарфоровая чашка, сдутая в пустыню

чулки, прошагавшие в Сирию в 1915-м.

На скалах овцы и бараны
пасутся во тьме внешней.

Гривы прибоя путают наши волосы
Сапфировое кольцо без пальца.

Сорняки и водоросли плавают на поверхности как подстилка.
и бескровные чайки

чье дыхание засмердело бы от всех нас
если бы мы могли поцеловать их в клювы

терзают о мертвых.


Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>