вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Коктейль-парти на Ленинском проспекте" - Гоар МАРКОСЯН-КАСПЕР

22.06.2006 Гоар Маркосян-Каспер Статья опубликована в номере №1 (1).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Отрывок из романа "Кариатиды" Гоар Маркосян-Каспер.


— Лично мне в Армении делать нечего. Может, я и ренегат, но я испросил российское гражданство.

— Все мы ренегаты, — пробормотал Саша сумрачно.

— Но по разным мотивам.

— Почему разным? Есть-пить каждому хочется.

— Не есть-пить, а с голоду не подохнуть, — сказала резко, что не вязалось с ее маленькой хрупкой фигуркой, сидевшая в углу дивана миловидная женщина с обесцвеченными почти добела волосами, соученица Марины по институту, некогда архитектор, ныне продавщица бутика, Ира ее помнила по Еревану, хотя видела всего пару раз, там бывшие однокурсницы общались не слишком активно, сдружились тут, на чужбине, такое, во всяком случае, у Иры возникло впечатление, поговорить на эту тему с сестрой у нее не было времени, гости явились через полчаса после того, как она распаковала чемодан, порознь, Кристина вошла буквально за пять минут до прихода Сашки, который привел с собой коренастого, малоинтересного внешне, с большим кривоватым носом и пышной черной бородой до самых глаз, мужчину средних лет, оказавшимся известным ереванским журналистом Суреном Пахлеваняном. — Ребенка вырастить, образование ему дать. — Она была разведена, имела в Ереване брата, мать, даже работу, и однако в один прекрасный день уволилась, взяла сына и уехала в Москву искать счастья или просто благополучия.

— С голоду не подохнуть, жить в тепле, получать деньги за свой труд, все так, — кивнул журналист. — Но у меня есть и иные мотивы.

— Цивилизационного порядка, — сказал Саша с легкой иронией.

— Если хотите, да. Я человек не только русскоговорящий, но и русскопишущий. В Армении и раньше на таких, как я, косились. Будто мы сами себе язык выбирали...

— Сам себе язык никто не выбирает, — пробормотал Саша хмуро. — А жаль. Вот мы сделали выбор за Завена, а скажет ли он нам спасибо, когда вырастет, неизвестно. А Завен? — спросил он сына, который деловито разделывался в стороне, за обеденным столом, со своим куском торта. Мальчик поднял на него ясные глаза, но не ответил. Ира улыбнулась, ей нравился племянник, в нем уже угадывалась личность. Слишком сильно сказано? Ну, пусть индивидуальность. Сразу потащил ее в свою комнату, предложил собственную кровать, когда Ира деликатно отказалась, непременно хотел ей уступить хотя бы шкаф или письменный стол. На стенах висели не вполне ребячьи акварели (невольно вспомнилась ереванская детская картинная галерея, бог весть, существует ли еще, навряд ли, откуда у нищего государства деньги на подобное баловство, на оперный театр не находится, здание зимой отапливать, закрывают, словно это зоопарк какой или и вовсе пляж, разве что кресла не сваливают в кучу вроде топчанов с шезлонгами, впрочем, неизвестно, натопишь его или затопишь, в смысле, утопишь, может, и там, как по всему городу, трубы проржавели напрочь). Ире не просто понравилось, она была удивлена и в этом духе высказалась, маьчуган выслушал и сказал серьезно, не бахвалясь, а как-то даже меланхолично: "Я рисую в стиле Пикассо". Мать называла его Венечкой, спешно приспосабливая к иноязычному миру, в котором ему суждено было жить, а он поглядывал недовольно и пару раз поправил ее: "Меня зовут Завен". Возможно, сказывалось влияние отца? Ира перевела взгляд на зятя, сгорбившегося над журнальным столиком, чересчур низким даже для человека, сидящего на диване, особенно такого крупного. Приятное лицо, сильный подбородок, высокий лоб под предельно коротко постриженными волосами, большие, почти черные глаза, конечно, он неплохо смотрелся, даже слишком хорошо рядом с бесцветной Мариной, фигурка у нее была недурная, тут они с Ирой очень походили друг на друга, но лицо маловыразительное, глаза слишком светлые, губы тонкие, а волосы хоть и темные, каштановые, но какие-то тусклые, надо было их подкрашивать, но сестренка почему-то упиралась, да и вообще почти не красилась, пала жертвой дурацкой моды на естественность, Ира таковой не признавала, для нее существовала только одна мода — на красоту, никогда она не стала бы носить вещи, которые ей не шли, а уж менять макияж согласно нелепым модным веяниям ее не заставил бы никакой визажист, розовые тени и серая помада, подумать только! Труп с глазами кролика-альбиноса.

— А почему Завен должен недовольствовать? — удивилась Кристина, архитектор-продавщица.

— Возможно, ему захочется вернуться домой, — сказал Саша. — А дома он обнаружит, что никого не понимает, и никто не понимает его.

— С чего это ему возвращаться? Что там, в Армении, делать? Еле сбежали...

— Ну не всегда же там будет такой бедлам. Когда-нибудь все наладится. И не надо говорить мне о враждебном окружении. Израиль тоже не среди друзей. Что мы, хуже евреев?

— Евреи, — сказал Ира сухо, — съезжались в это самое враждебное окружение. И строили свое государство.

— А мы разбегаемся. Это верно. Своя шкура дороже.

— При чем тут шкура, — сказал раздраженно Сурен. — Есть вещи поважнее. Нам переучиваться поздно. А с русским языком в Ереване теперь делать нечего.

— Почему же? — вздохнула Ира. — "Республика Армения" еще выходит. И не только. "Голос"...

— Две тощие газетенки. Да и те неизвестно сколько просуществуют. А если мне вздумается книгу написать, тогда что?

— Ну, вот Рита же написала... Вы знаете Риту? — спохватилась она.

— Конечно. Мы с ней начинали вместе в "Комсомольце". Собственно, все там начинали. Вся пишущая на русском журналистская братия. А вы с ней знакомы?

— Мы вместе в школе учились. В одном классе. У нее повесть вышла в "Литармении". Вы в курсе?

— Слышал. Не читал, правда.

— Хорошая вещь. Качественная проза.

— Верю, — сказал Сурен проникновенно. — Ну и что? Сколько человек в Армении сейчас читает по-русски? Сто? Двести?

— Почему сто?

— Так уехали все! Разбежались, как Сашка выражается. Особенно, интеллигенция. Русскоязычная в первую очередь.

Журналисты, может быть, — съязвила, не удержалась Ира.

— Почему только журналисты? У меня друг кинорежиссер, клипы тут снимает, певичек всяких. Три полнометражных фильма за спиной, но все, капут, кончилось в Армении кино.

— На кино нужны большие деньги, — заметила Марина. — А чтоб писать, ручка и бумага.

— Это вам только кажется! Ручка и бумага. Рите да, у нее муж гребет лопатой.

— Ну уж и лопатой! — сказала Марина.

— Ладно, совочком. Каким дети в песочек играют. Все равно на Риту хватит. А у меня, между прочим, в Ереване жена и две дочери-школьницы. Жена — физиотерапевт. Если есть врачебная специальность, которая никаких левых доходов не приносит, так это физиотерапия. Впрочем, я не о деньгах говорил. Разговор не туда пошел. Речь о другом. Ну допустим, осталось в Ереване несколько тысяч человек, которые все еще читают по-русски. Все еще. Молодежь, сами знаете, по-русски уже два слова связать не может. Реформировали школу. До основанья, так сказать. Но допустим. Ну а дальше что? Кто ее повесть издаст, будь она хоть гениальной? Сами знаете, в каком положении армянские издательства. Ладно, еще одно допущение. Найдется у Ишхана несколько лишних тысяч долларов, чтобы книгу своей жены выпустить?

— Не найдется, — сказала Ира. — Лишних — во всяком случае.

— Почему вы так думаете?

Ира промолчала. Финансовых дел Ишхана в подробностях она не знала, но что на такси он старался не ездить, это факт.

— Тем хуже, если нет, — продолжил Сурен. — Но будем считать, что найдется. Издали. Пятьсот экземпляров, печать никуда не годная, оформление тусклое, бумага дрянная. Но издали. Ну а дальше что? Кому и где ее писания интересны? Здесь, в России? Не смешите меня. Им тут совершенно наплевать на какие-то армянские проблемы, на само наше существование, мы для них всегда были отдаленной провинцией, куда хорошо съездить покутить за чужой счет, в остальном же они смотрели на нас свысока и если вообще замечали, то потому лишь, что это предписывалось так называемой ленинской национальной политикой. А теперь мы даже не провинция, а чужая захудалая странишка, лишившаяся к тому же своего культурного слоя. Никогда они армянских книг читать не будут, а написанных на русском языке тем более, априори сочтут дешевым подражанием или желанием примазаться. Так что ничего Риточке в России не светит. А где? Может, в западных странах кто-то заинтересовался бы, там теперь мода на третий мир, маленькие народишки с их жалкой крохотной культуркой. Только как до этих стран добраться?

— Жалких культурок нет, — сказала Марина обиженно. — Каждая культура по-своему...

— Да-да! Интересна и самобытна. Достижения эскимосов и папуасов ничем не уступают таковым французов и итальянцев. Наскальная живопись не менее эстетична, чем картины Да Винчи. Шаманский бубен равен симфоническому оркестру. Знаем, слышали! Политкорректность. Только избавьте меня от нее, пожалуйства, я в партиях не состою, за голоса избирателей не борюсь, мне хорошие манеры ни к чему. Девяносто процентов человеческой культуры создано пятью-шестью народами. Если кому-то нравится читать легенды народов Полинезии — на здоровье, но я предпочитаю Бальзака.

— Я тоже предпочитаю Бальзака, — заметила Ира, ставя на стол пустой бокал. Она вытряхнула из пачки сигарету, закурила и удовлетворенно вздохнула. — Но если мне подсовывают какую-нибудь Аготу Кристоф, я лучше почитаю легенды. И вообще неизвестно, кто побежит впереди на следующем круге.

— Каком круге? — спросил Саша.

— Я имею в виду новый Ренессанс. Если он состоится, конечно. Античную культуру создали греки, но Возрождение уже делом их рук не было. Так что вряд ли западно-европейские народы окажутся в первых рядах творцов новой культуры.

— Возрождению должен предшествовать период варварства, — сказал Сурен.

— Третья мировая война. Вернее, ее последствия, — предположила Марина бодро.

— Сестры начитались фантастики, — уронил Сурен с иронией. — Причем устаревшей. Эта тема ныне неактуальна.

— Война не понадобится, — сказала Ира спокойно. — Зачем? В культурном отношении весь двадцатый век шел по нисходящей, а его вторая половина в этом смысле практически пуста. Успело деградировать даже кино, хотя ему всего сто лет от роду. А литература? Музыка?

— Словом, "Закат Европы", — подытожил Сурен.

— Скорее, "Восстание масс", — усмехнулся Саша.

— Ну, хорошо, закат Европы, обусловленный восстанием масс.

— А ведь Шпенглер писал о смерти искусства, не имея никакого понятия о нашествии массовой культуры, — заметила Ира. — Между тем, одного адского шума, по забавному совпадению именуемого роком, достаточно, чтобы поставить точку. И не только в том, что касается музыки. Как вы думаете, почему африканцы так отстали в развитии от европейцев и азиатов? Из-за тамтамов.

— Ира, ты шутишь? — спросила Марина.

— Ничуть. И, однако, их барабанный бой по сравнению с нашим грохотом просто жалкое постукивание пальчиками по столу. Через тридцать лет человечество оглохнет, через сорок онемеет, одно неизбежное следствие другого, но еще раньше у homo некогда sapiens, что, впрочем, большое преувеличение, выродится кора больших полушарий, хорошо еще, если он удержится на уровне обезьяны.

— Ты, Ира, какая-то человеконенавистница, — вздохнула Марина.

— Ничего страшного, — сказал Сурен успокаивающим тоном психотерапевта. — Это у нее апокалиптические настроения, обусловленные процессами, происходящими в Армении. Понятно. Когда все вокруг рушится...

— Почему же рушится? — возразила Ира. — И вообще, нет у меня никаких апокалиптических настроений. Я наблюдаю за окружающим с любопытством естествоиспытателя, только и всего.

— То ли естествоиспытателя, то ли врача, — усмехнулся Саша. — Как говорится, врачу не надо видеть агонию, чтобы знать, что больной умрет.

— Врач лечит, — возразила Марина.

— Это еще как сказать!

— Ладно, пойду принесу мороженое. — Марина встала и ушла на кухню.

Ира воспользовалась возникшей паузой, чтобы потушить сигарету и отправиться за сестрой. Пока та выгружала из морозилки продолговатые литровые коробки с соблазнительным рисунком, но не самой многообещающей надписью, обычное, ванильное, без затей, Ира разглядывала полупустую кухню: шаткий столик с ободранными ножками, зато застеленный роскошной клеенкой, больше похожей на натюрморты старых голландцев, неизбежные табуретки, способные уместить на себе не более полутора самых худосочных ягодиц, пара шкафчиков, один широкий и низкий, другой длинный и узкий, прямо Пат и Паташон, которых любила поминать мать, подвесная сушилка и модная раковина из нержавейки, вправленная в мойку с уже успевшими набухнуть от сырости дверцами.

— Новая? — спросила она, глядя на деформированную поверхность.

— Мойка? Новая. Знаешь ведь, какое теперь барахло делают. Капля попадет, а какая мойка без капель, не успеешь вытереть, уже все, всосалась в эти проклятые опилки. Есть, конечно, подороже, может, они и получше, но не хочется на чужой дом очень уж тратиться.

— Так вообще не стоило обновлять.

— Пришлось. Мойки вовсе не было, а прочую кухонную мебель хозяйка забрала с собой, она сняла практически пустую квартиру, тут же не Ереван, где любой дом обжит, тут такое сдают, смотреть страшно. Развалюхи, стены ободранные, грязь, вместо мебели барахло, каким в лавках старьевщиках торгуют, не настоящих, а книжных. Из книжек, я имею в виду. Романов. И это не заброшенные помещения, а жилые. Якобы. Нам еще повезло. Ту каморку, которую мы в Кузьминках снимали, пришлось ремонтировать, иначе просто невозможно было б жить, по сравнению с ней, эта в идеальном порядке.

— Почему бы вам квартиру не купить? — спросила Ира. — Если уж вы твердо решили в Ереван не возвращаться? — Она сделала коротенькую паузу, но Марина промолчала, и она продолжила: — Ремонтируете, мебель покупаете, хозяевам платите, а в итоге деньги уходят в никуда.

Марина пожала плечами.

— Ты это Сашке скажи. Не до этого ему. Бизнес у него. Времени нет, свободных денег нет. А те, что есть, тратим по мелочам. Покупать — так сразу большую, в хорошем месте, чтоб однажды привести в божеский вид и жить, а на это нужно... Сама понимаешь. Да и колеблется он. До сих пор. Не так-то ему легко здешняя жизнь дается. У этих так называемых бизнесменов законы волчьи. Все норовят друг друга вытеснить, обмануть, облапошить. Одного знакомого нашего недавно просто пристрелили. — Она махнула рукой, открыла дверцу шкафчика пониже и присела перед ним на корточки. — Держи.

Ира приняла одну за другой вазочки для мороженого, из синего пупырчатого стекла, на длинных причудливо изогнутых ножках, эффектные штучки, вкус к посуде у Маринки был всегда, приняла и расставила на столе.

— Давай украсим мороженое фруктами, — предложила она. — Что у тебя есть?

— Сейчас посмотрю. Бананы. Яблоки. Вишни. Киви. Годится?

— Годится. Дай я нарежу.

— Зачем резать? Пропустим через комбайн, и все.

— Ах да! — Ира о комбайне забыла, у нее такого не было и нескоро, наверно, будет, в Ереване подобные игрушки стоили безумно дорого, да и что с ним делать, морковку на салат себе натирать? Охота была возиться...

Комбайн оказался не тот, которым она училась пользоваться в прошлом году, она повертела части в руках и спросила:

— Новый?

— Да. Тот испортился.

— Совсем?

— Не совсем, но вал полетел или что-то такое, надо было менять, а это полцены от нового. Бессмыслица. В мастерской мне сказали, что причина в конструкторском изъяне, штуковина, на которой все держится, из пластмассы и быстро изнашивается. Ну, я и купила другой фирмы.

— Не изъян это, — сказала Ира, проворно счищая с банана кожуру, — а разусовершенствование.

— Как? — не поняла Марина.

— А ну да, ты же фантастику не читаешь. И зря, фантасты давно эту ситуацию расписали. Как, впрочем, и многие другие. Есть у Шекли роман про планету Транай, где конструкторы сидят и придумывают, как разусовершенствовать роботов, чтоб они ломались от одного удара.

— Зачем?

— Там — затем, чтобы не раздражали человека своим совершенством. А тут, чтоб все портилось на другой день после того, как истечет срок гарантии. Чтоб ты выкинула и новый купила. Комбайн, робота, фен, телевизор. Чтоб твой Сашка от работы не отлынивал. Поняла?

— Странные у тебя, Ира, идеи, — сказала Марина растерянно.

— Не у меня, а у Шекли. Я всего лишь женщина, генерировать идеи не умею, только развиваю чужие. Да и трудно тут что-либо новое придумать, мы ведь в этот пластмассовый рай попали с опозданием на полвека. Правда, у нас другое преимущество, глаз еще не замылился, другие уже привыкли, не замечают, выросли поколения, для которых дивный новый мир — естественная среда обитания, это мы, олухи, все диву даемся, почему бумажные мешки для пылесоса за несколько месяцев превосходят в цене сам пылесос, или почему шнурки стоят почти столько же, сколько туфли попроще, а фиговый листочек из дешевой синтетики дороже хорошей зимней куртки. А они привыкли, им это кажется нормальным. И мы привыкнем. Как не привыкнуть! Ведь эти комбайны и прочие игрушки и есть главное, что мы в результате всех потрясений получили.

— Ну, уж и главное!

— Нет, не главное? Ах да! "Оковы рухнут, и свобода нас встретит радостно у входа"... Действительно рухнули, и у входа кто-то поджидал. Ряженая обезьяна во фригийском колпаке. Все мечты сбылись. Плебс из Араратской долины во главе древней нации, наполовину состоящей из интеллигентов. Свобода слова при полном параличе книгоиздания. Свобода объездить хоть весь земной шар при отсутствии денег на билеты.

— Армения не показатель, — заметила Марина. — И потом, когда-нибудь и там все наладится. Будет, как в цивилизованном мире.

— Ага. Очень утешительно. Вырастут свои хакеры, а как же! Мы же не глупее других, а ломать не строить. Появятся антиглобалисты, вольются в общечеловеческое движение новых гуннов. У писателя или художника нет средств, чтобы увидеть Париж или Рим, а у дикарей, которые, прикрываясь всякими ничего не значащими лозунгами, дают выход жажде разрушения, их достаточно, чтобы шляться с континента на континет и крушить все, что под руку попадет. Правда, гунны еще грабили и насиловали, ну современным варварам грабить не надо, у них и так все есть, а что до насилования, то скоро женщины в очередь будут становиться к тем немногим мужичкам, кто еще потенцию не растерял за лицезрением порнофильмов. Какое уж тут насилование...

— У тебя просто настроение дурное, — сказала Марина.

Ира посмотрела на нее и согласилась:

— Дурное. Но зря ты думаешь, что я поэтому измышляю всякие небылицы. Ты просто не понимаешь механизмов современной цивилизации. Вот юбка, что ты дома носишь, это ведь от нового костюма, в котором ты осенью в Ереван приезжала?

— Этот чертов костюм, — сказала Марина обиженно, — я, по-моему, раза три и надела. Ты видела, во что он превратился? Сплошные катышки. При такой цене!

— Вот. А ты знаешь, почему дорогие вещи выходят из строя быстрее, чем дешевые? Потому что, чем богаче человек, тем чаше он меняет одежду. Настоящий франт дважды в одном не покажется. Чего ради делать прочными тряпки, которым испытание временем не грозит? Так что скоро жди дорогих одноразовых платьиц.

— Ира, перестань!

— Я тебе говорю, ты не понимаешь принципов устройства современного общества. Изобилие качественных вещей невозможно априори. Если вещи будут служить долго, рынок затоварится, и производство прекратится. Колесо вертится тем быстрее, чем...

— Чем?

— Чем оно вертится. — Ира засмеялась.

— Может быть ведь и иначе, — возразила Марина. — Делать качественно, работать медленнее и меньше зарабатывать. Но это будет не страшно, поскольку и денег понадобится меньше.

— И больше станет свободного времени, — согласилась Ира. — Верно, возможен и такой вариант. Но только теоретически. Потому что человек от природы суетлив и неумен, и свободное время для него обуза, ибо, имея его, он волей-неволей начинает задумываться над собственной никчемностью и бессмысленностью своего существования.

— Ох, Ира!

— Да, да, у меня дурное настроение, ты права.

Еще какое дурное, подумала она. Будь писательницей не Рита, а я, ну и чернуху бы я накатала! Петрушевская по сравнению юмористкой бы показалась. Мало было всего, так еще этот Сурен, подхалим и конъюктурщик, она помнила его статьи, написанные в эпоху Тер-Петросяна, хотя наверняка не скажешь, может, от души шло, сама она Левона уважала, любила умных людей, и, в отличие от многих, крывших последними словами бывшего кумира, своего отношения к отставному президенту не изменила. Возможно, он не очень подходил на роль лидера воюющей страны, ему бы такое государство, как Гавелу, и все-таки... Но конъюктурщик или нет, Сурен еще более испортил ей настроение, обидно стало за Риту, особенно потому, что понимала, прав, она ведь немало тут пожила и высокомерие здешнее знала не понаслышке, старшему, уходящему поколению еще были свойственны уважительность и деликатность по отношению к провинциалам, а уже ее ровесники до них только снисходили... Но почему, спрашивается, литературная судьба Риты должна ее волновать? Что заставляет ее огорчаться и сопереживать, чувство вины, неловкость от того, что вторглась в чужую налаженную, размеренную жизнь и... взбаламутила ил в стоячем пруду, вынудив его обитательницу заметаться в поисках чистой воды, то бишь вдохновения, тут же подумала она непоследовательно, растормошила Риту, хотя кто знает, надо ли ее тормошить, может, чтобы прозу писать, нужен как раз покой, который она нарушила, впрочем, не было его у Риты, зачем лицемерить, она отлично знала, что такое Ишхан, Мартирос Ишханян, недолюбливавший свое простоватое имя до той степени, чтобы, сделав из фамилии псевдоним, добиться, дабы этим псевдонимом его и называли, Ишхан, князь, аристократ, которому жизнь без приключений кажется пресноватой, это не Давид, верный муж, собственно, Давиду, в сущности, ничего кроме его интегралов не интересно, интегралов и Иры, человек двух И, как его поддразнивала Маринка, а Ишхан гулял напропалую, и Рита о его похождениях знала, знала и молчала, терпела, стерпит и теперь, тем более, что никто у нее мужа уводить не собирается. Да? Ну а если так, как было, дальше не получится, и встанет вопрос: или — или? Конечно, Ишхан на резкие телодвижения вряд ли способен, в таком возрасте мужчины сокрушают все вокруг себя только из-за молоденьких дурочек, именно, дурочек, хотя обиженные женщины средних лет называют их хитрюгами, но на самом деле только полная идиотка может увести мужчину на последнем дыхании из-за его сомнительного или даже солидного багажа типа имени, славы, богатства, за которые потом придется дорого расплачиваться, ухаживая за больным или нытиком, ну уж за импотентом во всяком случае. Она вспомнила это "помоложе не мог найти?" и слегка обиделась... нет, не то, пожалела Риту, неужели она считает себя старухой и распространяет свое самоощущение на нее, Иру, вряд ли, просто задеть хотела, ее ли, Ишхана, неважно... Ладно, это все так, ждать от Ишхана попыток поменять одну сорокапятилетнюю на другую не приходится, практически такое невозможно. Ну а теоретически? Как ей себя вести? Ответ на этот вопрос следовало найти теперь, пока она находилась вне досягаемости временно покинутого любовника, удачно сбежала, но не навсегда же... Не сбежала, а взяла тайм-аут, возразила она себе сама за неимением других оппонентов, да, ей определенно недоставало жирафы, взяла тайм-аут, как теперь, задним числом выглядело то, что первоначально казалось бегством, дабы подумать, взвесить и найти ответ на вопрос, который скорее всего никогда не будет задан, но на всякий случай приготовиться надо, поскольку полагаться, кроме как на себя, не на кого, не на господа же бога. На бога же полагаться никак невозможно, ибо что такое бог? Если избрать строго научный подход к проблеме, то надо идти от обратного: бог создал человека по своему образу и подобию; составьте описание среднего homo sapiens, и вы получите портрет создателя. Что от такого можно ждать? Увы!

Между тем ее пальцы не останавливались ни на секунду, и, наконец, отступив на шаг, она критически воззрилась на дело рук своих.

— Очень красиво, — сказала Марина, глядя на вазочки с мороженым, украшенным перемешанными в соразмерном беспорядке желтыми полукруглыми дольками бананов, зелеными кубиками из киви, лишенными косточек и потому элегантно истекавшими соком вишенками и белой пеной мелко натертого яблока.

— Пошли тогда. — Ира взяла поднос, но подумав, передала его Маринке, она хозяйка, пусть запишет десерт на свой счет.

В комнате был полумрак, кто-то из присутствующих почему-то выключил свет и зажег свечи, наверняка архитектор-продавщица, тоскующая по светской или, скорее, если судить по освещению, полусветской жизни, на журнальном столике безмолвно плавились две толстопузые фигурки, гномы или дед-морозы, ставшая обыденной процедура, похожая на убийство или аутодафе. Дискуссия продолжалась, но теперь ребята перешли на Россию и обсуждали политиков, в основном, Путина, Путина они побаивались, насмотрелись НТВ, подумала Ира, самой ей новый русский президент нравился, по крайней мере, краснеть за него не приходилось, как за старого, глядя на того, даже она иногда смущалась, хотя в отличие от сидевших рядышком на диване "ренегатов" в Россию не стремилась, и паспорт у нее был самый что ни на есть армянский, однако кого эти новоиспеченные российские граждане предпочли бы видеть в Кремле, было непонятно, в всяком случае, не Лужкова, Лужкова все перебравшиеся в Москву армяне дружно ненавидели — за его регистрацию, за милиционеров, усердно высматривавших в толпе черные головы, за бесчисленные поборы, за то, что приехавших из Еревана гостей боязно было выпускать на улицу одних, собственно, московский мэр президентом не стал бы никогда, голосовала на выборах ведь не одна Москва, Ира помнила, как однажды, возвращаясь из туристической поездки, застряла на пару дней в столице, неизбежном перевалочном пункте всех путешествий эпохи проклятого прошлого, и оказалась в гостинице в одной комнате с тремя русскими женщины из разных регионов необъятной, крывшими зажравшихся москвичей на чем свет стоит, правда, это было в советское время, сейчас злость, может, и поутихла, но навряд ли трансформировалась в любовь, ведь москвичи и теперь жили лучше всех, достаточно взглянуть на цены в магазинах, уже бодро подтянувшиеся к додефолтовскому уровню... впрочем, цены не показатель, в Ереване тоже цены, и никакой корреляции с микроскопическими доходами, но это к делу не относится... Нет, Лужкова им не надо было, но эти олухи расхваливали Примакова, черт знает что! Примакова Ира не переносила, ей накрепко врезался в память эпизод, когда еще в самом начале, при Горбачеве, в Верховном Совете или еще какой-то подобной лавочке, порождении "социалистической демократии", обсуждали карабахскую проблему, и Примаков произнес примерно такую фразу: "Историческую принадлежность территории установить невозможно". Иру возмутила отнюдь не антиармянская позиция академика, не такой уж она была необузданной националисткой, нет, ей, как человеку ученому, была не по нутру подобная степень приспособляемости к партийной линии — а письменную историю, значит, коту под хвост, товарищ академик? Этого она ему простить не могла и даже с некоторым ужасом следила за тем, как рос его рейтинг, хотя опять-таки это ее касалось мало... Конечно, не совсем не касалось, поскольку неизвестно, чем обернулось бы восшествие во власть подобного человека в отношениях с Арменией, а все, что относилось к Армении, Иру волновало, она любила свою родину, молча, но, может, гораздо больше, чем те, кто орал о своей любви с трибун, любила и боялась за нее, памятуя о том, что в густонаселенном небе позиции аллаха явно покрепче, чем христианского бога, не случайно ведь почти вся мировая нефть сосредоточена под мусульманами... шутки шутками, но есть в этом бесспорном факте нечто метафизическое... Она не бегала на митинги, не орала и не вздымала гордо руку с сжатым кулаком, она вообще чуждалась всякого пафоса, но в последнее время иногда жалела, что те дни прошли, сравнивая настроение соотечественников в первые тяжелейшие годы независимости и теперь, когда жить все-таки стало неизмеримо легче, она приходила к выводу, что душевный упадок, сменивший неадекватную положению бодрость, связан с тем, что период национального подъема миновал, положительная фаза синусоиды, в виде которой она представляла себе биоритм функционирования нации, завершилась, и углублялась отрицательная... Обсуждать российские проблемы у нее охоты не было, она молча села и взяла с подноса свое мороженое, однако через минуту Сурен повернулся к ней.

— Извините, Ира, — произнес он церемонно, — но я хотел бы немного уточнить вашу экстраполяцию? Вы позволите?

— Какую экстраполяцию? — чуть не спросила она, ибо уже успела забыть предмет недавнего разговора, но вместо того сказала: — Конечно. Пожалуйста.

— Античная культура возникла в Греции, но оттуда она попала в Рим и руками римлян была разнесена по другим районам Европы. Точно так же Возрождение, распространившееся по Западной Европе, началось с заметным опережением в Италии, то есть источником была опять-таки одна страна. Отчего же не предположить, что и в следующий раз оно пойдет из европейского государства, еще какого-то, Германии, допустим, или даже из страны восточного блока?

— Предположить можно, — согласилась Ира великодушно. — Я только рада буду, если Европа не утратит дееспособности. Обеими руками за подобный оборот. А то я воображала, что это может быть, например, Индия.

— Почему Индия? — спросил Саша.

— А почему нет?

— Потому что индийская культура отличается от европейской. Мы же с Маринкой там были.

— Были, — подтвердила Марина. — Очень интересно, но все другое.

— Вот. Из Индии или там Китая может пойти возрождение общечеловеческой культуры, но не европейской.

— Так о том и я толкую, — сказал Сурен. — Ренессанс возник в Италии потому, что там сохранились остатки античной культуры.

— Во-первых, я, по-моему, говорила не о европейской культуре, а вообще. Во-вторых, неизвестно, сохранятся ли эти самые остатки на сей раз.

— То есть?

— Ира хочет сказать, что Европу завоюют мусульмане, — сообщила Марина, знакомая с излюбленными идеями сестры.

— Не завоюют, — поправила ее та, — в военном отношении европейцы неизмеримо сильнее. Просто заселят. Демография. Это давно всем ясно, просчитано и принято к сведению. Через пятьдесят лет их будет большинство, через сто они провозгласят исламские республики и начнут приводить окружающее в соответствие с положениями ислама, в том числе уничтожать изображения человека и животных, то есть жечь картины и превращать статуи в мраморную крошку.

— Почему они должны провозглашать исламские республики, — запротестовал Сурен, — через сто лет они европеизируются.

— Не европеизируются. Если вы позволите мне еще одну экстраполяцию, я напомню вам, что на часах ислама начало эры крестовых походов. Не буквально, конечно.

Некоторое время все сосредоточенно ели мороженое, потом Саша задумчиво заметил:

— При таком раскладе Армения исчезнет первой.

— Необязательно, — возразила Ира. — Будь военная экспансия, тогда конечно, а при теперешних условиях Армения настолько нища даже по сравнению с окружающими ее мусульманскими странами, что переселяться в нее никто не захочет.

— Так что она останется резервацией христианства на территории Восточного полушария, — подвел итог Саша.

— Может, еще Грузия, — сказала Ира.

— Резервацией христианства и западно-европейской культуры, — уточнил Сурен насмешливо.

— Это только справедливо, — меланхолично заметила Марина. — Первое христианское государство и должно быть последним.

— А куда вы Россию дели?

— О России судить трудно, — заявила Ира нарочито профессорским тоном, ей поднадоела дискуссия, не вечер у родственников, а ток-шоу какое-то. — Конечно, она совершила инстинктивный акт самосохранения, инициировав распад СССР и избавившись таким образом от неизбежной в недалеком будущем экпансии из Средней Азии. Но этого мало. Ей следовало бы сделать второй шаг: призвать на свою территорию всех русских из новых государств и даже просто христиан, иначе демография все равно сложится не в их пользу.

— Солженицын, — сказал Сурен.

— Что Солженицын?

— Тоже предлагает собрать всех русских.

— Очень разумно с его стороны, — пробормотала Ира, подхватывая ложечкой последнюю вишенку, погрузившуюся в успевшее подтаять мороженое.

— Да, но вряд ли его послушают. Им ведь куда интереснее держать своих на отпавших территориях в качестве пятой колонны.

— А теперь ты говоришь, как прибалты, — заметил Саша.

— Так прибалты правы! Тут же куча народу, которая до сих пор надеется на восстановление империи. Нередко умные и образованные люди, между прочим. Засоряют себе голову всякими абстрактными теориями типа того, что во всем виноваты национальные элиты, элиты носятся со своей независимостью, а народы только спят и видят, как бы обратно в империю рвануть, под крылышко старшего братца.

— Хочешь сказать, они готовы снова вобрать в себя всех этих мусульман? — сказала Марина скептически. — Но это же самоубийство!

— Видимо, имперская идея сильнее инстинкта самосохранения.

— Ну тогда сбрасываем со счетов и Россию, — решила Марина.

— А Америка? — вдруг подала голос архитектор-продавщица.

— Какая Америка? Та, где Голливуд? — спросила Ира.

Кристина хихикнула.

— Разве Голливуд главное в Штатах?

— Конечно, главное. Символ американского образа жизни. Концентрат американского образа мыслей. Наимощнейшее американское оружие, наконец.

— Почему оружие? — удивилась та.

— Потому. Я, честно говоря, не понимаю, зачем Штатам ракеты, ядерные боеголовки и прочая чушь, когда у них есть Голливуд. Это оружие абсолютное. Нечто вроде волны для перепрограммирования роботов противника в своих.

— А мне американские фильмы нравятся, — сказала чуть обиженно архитектор-продавщица.

— Это меня не удивляет, — ответила Ира ядовито, тут же упрекнула себя, нечестно, сама ведь оставила попытки запустить зубки в гранит науки, променяла свое высокоинтеллектуальное (ха-ха!) занятие на тепленькую гостиницу, а тоже задираешься, и добавила: — Сейчас американские фильмы смотрят даже люди на первый взгляд... — чуть не ляпнула "интеллигентные", но вовремя поняла, что опять говорит не то, и умолкла.

— Ладно, со Штатами ясно, — сказал Сурен. — Ну а та Америка, которая без Голливуда? Латинская. Как-никак Маркес, Кортасар, Борхес.

— Борхес, Кортасар, Маркес, — поправила Ира. — Это можно. Принимаю.

— Латинская Америка или Индия? — провозгласил Саша. — Ваши ставки, господа! — он потряс в кулаке воображаемые кости и вдруг предложил: — А не сыграть ли нам в покер? Помните, как мы часами кости катали, как выражался мой дед, по другому, правда, поводу? Вы, я, Гайк, Давид. Сыграем?

— С Гайком не получится, — вздохнула Марина. — Да и Давид далеко.

— Но вообще можно, — сказала Ира. — Если гости умеют.

— Научим. Это же проще пареной репы.

— Не могу сказать, что для меня пареная репа такая уж простая штука, — заметила Ира. — Я с этой репой, да и то сырой, только по детской книжке и знакома, увижу — не узнаю. А кости есть?

— Должны быть. Армяне мы или кто?

— Армяне. Что из того?

— А то, что какой же армянин без нард?

— В нардах всего две.

— А запас? Марина! Посмотри в серванте, в верхнем ящике справа.

— Тут нет, — сказала Марина, не двигаясь. — Они у мальчиков, мальчики играют иногда. Завен, принеси кости!

— Сейчас, — отозвался тот, с готовностью откладывая большое, наполовину сгрызенное яблоко. — Только руки помою.

— А почему ты мороженое не ешь, ребенок? — удивилась Ира.

— Мне сегодня нельзя, — сообщил Завен солидно, — у меня утром горло болело, — и перехватив сердитый взгляд, который Ира бросила на сестру, — добавил снисходительно: — Ничего, ешьте, я же не маленький.

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>