вход для пользователя
Регистрация
вернуться к обычному виду

"Черный пес судьбы" отрывки из книги (Basic Books , 1997) - Питер БАЛАКЯН

22.06.2006 Питер Балакян Статья опубликована в номере №1 (1).
Комментариев:0 Средняя оценка:0/5

Из главы "Шелковые нити"

Мою мать зовут Аракс Арусян. Американское ухо не в состоянии вместить такие звуки. В тридцатых годах это имя должно было ставить в тупик преподавателей в Патерсоне, когда они обращались к началу списка учеников. Имя "Аракс" имеет отношение к Восточной Анатолии и Южному Кавказу, здесь река Аракс течет на восток из Араратской долины, проводя теперешнюю границу между Арменией, Турцией и Ираном. Название реки похоже по звучанию на армянское слово "араг" — "быстрый".

Фамилия моей матери имеет частью арабское, частью армянское происхождение и означает "сын невесты" или "сын красивых" в более разговорном варианте. Это выражение родом из Юго-Восточной Анатолии — там, к северу от Ниневии, Тигр огибает древний, окруженный каменными крепостными стенами Диарбекир, город, которым в разные эпохи владели хурриты, урарты, ассирийцы, армяне, персы, греки, римляне, арабы и турки. Диарбекир был плавильным котлом языков, где смешались армянский, курдский, турецкий, арабский и французский. Эта смесь повлияла на говор местных армян, называвших себя "тигранакертци", а город его армянским именем — Тигранакерт, в честь царя Тиграна, самого могущественного из армянских царей, владевшего Армянской империей, огромной в годы ее расцвета, в середине I века до нашей эры. Тигранакерт — город массовой бойни, здесь в 1915 году турецкие власти уничтожили более ста тысяч армян. Теперь (во второй половине 1990-х годов — здесь и далее прим. переводчика) это бедный турецкий город, где базируется Курдская Рабочая Партия, активно действует движение за гражданские права курдов. В последние годы тысячи курдов были убиты здесь в результате политики турецкого правительства.

Арусянц — мои мать, бабушка, тетки. Все они царствовали в сфере эстетики. Ни один обед или семейный сбор не обходился без постоянного обсуждения приличий, стиля, качества и хорошего вкуса. Фразы "У него хороший вкус", "У нее совсем нет вкуса", "Как безвкусно" описывали вокруг меня витки и петли. "На этом Кашане есть неприятный синий цвет". "Клюквенный в этом Саруке великолепен" (Кашан и Сарук — сорта персидских ковров, отличающихся высоким качеством и особенно красивой окраской), "Эта сорочка выглядит слишком тонкой". "Эта пуговица плохо пришита". За каждым воскресным обедом тетя Глэдис сообщала маме, будто в первый раз: "Ару, я просто обожают этот Лимож" (французский город Лимож славится своими фарфоровыми изделиями и лиможской эмалью).

* * *

Тогда я не знал, что семьи моих дедушки и бабушки с материнской стороны — Арусянц и Шекерлемеджянц занимались в Армении, в Диарбекире производством, очисткой и продажей шелка. Семья Шекерлемеджянц владела акрами земли вблизи Евфрата, засаженными тутовыми деревьями и разводила тех самых больших рогатых червей шелкопряда, которые, по выражению Аристотеля "отличались от других". В византийскую эпоху император Юстиниан пытался монополизировать торговлю шелком. Воздвигая препятствия на традиционном персидском торговом пути через Восточную Европу, он пытался направить маршрут через Константинополь. Хотя ему не удалось исполнить свой замысел, он преуспел в другом: по его заказу около 550 года два христианских монаха из Персии, живших в Китае, тайно вывезли шелковичных червей во внутренних полостях своих посохов и доставили их в Константинополь

Так, шелководство пришло на Ближний Восток. Вскоре после этого род Шекерлимеджянц занялся разведением тутового шелкопряда. Моя бабушка говорила тете, что род Шекерлимеджянц столетиями участвовал в торговле шелком… В конце 19-го века, когда моя бабушка была еще ребенком, ее отец, Гарник Шекерлимеджян торговал на шелковом пути между Исфаганом и Афинами. Я представляю себе тропы караванов с шелком, сползая вниз с Гималаев через Персию и Армению, они змеями вились по плато Центральной Анатолии до Константинополя. Их проторили купцы, доставлявшие с Востока на Запад вожделенную нить — отец моей бабушки и его отец, и еще раньше его дед и предки деда — имена теряются в расщелинах дорог, за контроль над которыми постоянно велись войны.

В последние десятилетия 19-го века род Арусянц также занялся производством шелка, в основном намоткой нити, включая отбраковку коконов для получения стандартного, годного для продажи шелка-сырца. Прибыв в США в 1903 году мой дед Бедрос Арусян устроился работать на шелкопрядильную фабрику в Паттерсоне, штат Нью-Джерси. В 1916 году моя бабушка, уцелевшая во время геноцида, обеспечивала существование себе и двум своим дочерям, работая портнихой в Алеппо. В 1920, когда она вышла замуж за моего деда, они основали в Патерсоне собственное дело: химчистку и пошив одежды. Среди прочего им приходилось чистить и шить много вещей из шелка.

Таким образом, ритуал оценки каждой вещи с материальной и эстетической стороны был частью прошлого, с давних времен передаваемой по наследству. Еда за обедом всегда становилась предметом обсуждения. Не важно насколько она была великолепна на вид, ароматна, утонченна или груба — она обсуждалась в мельчайших подробностях. Больше или меньше соли, слишком много перца, неудачный сорт оливкового масла, кедровые орешки плохо прожевываются. Барашек чересчур жесткий, барашек недоваренный, барашек готовился на две минуты дольше нужного; мясо цыпленка с душком или слишком волокнистое и так далее и тому подобное. Моя мать имела обыкновение говорить: "Сейчас великое сообщество услышит от меня первое слово за сегодняшнее утро". Излюбленное выражение тетушки Лу: "Набрались нахальства". Эта была ходовая фраза всех Арусянц — все, кто продавал или производил нечто худшее, чем первоклассные мясо и рыбу "набрались нахальства". Это воспринималось, как личное оскорбление. "Скажи им, что мы не станем платить за такого барашка", — голос тетушки Глэдис поскрипывал от раздражения.

На все, имеющее отношение к внешнему облику, тратились часы, недели, месяцы и даже годы многократных консультаций и обмена мнениями. Обои, обивочный материал, осветительные приборы, мебель и ковры. Образцы тканей для портьер и обивки, куски обоев, принесенные на пробу ковры, люстры и сантехнические изделия путешествовали туда-сюда, полученные из магазинов, от дилеров и непосредственно со складов, как если бы наш дом был крохотным восточным базаром, перенесенным с Востока сюда, в престижный пригород Нью-Джерси. […]

 

Из главы "История Доуви"

Тетя перелила кофе из джезве в маленькую чашечку, и сливки образовали желтовато-коричневую шапку пены. Кофе было густым, как грязь, и сладким, я мог почти жевать его. После этого нашего утреннего разговора в Париже тетушка Глэдис при каждой встрече хотела говорить о прошлом. Она открылась для меня в новом свете и теперь проявляла в некотором роде властность, раз за разом заводя разговор о том, что так долго держалось в секрете.

— Хочу рассказать тебе историю Доуви. Доуви, по-армянски ее звали Ахавни, была двоюродной сестрой моей матери и жила по соседству в Диарбекире. Они были как родные сестры. Ты ведь помнишь ее, правда?
— Да. Мне всегда казалось странным, что она голубоглазая блондинка, — произнося эти слова я глядел в голубые глаза моей тетушки, на ее все еще белокурые волосы…
— В прошлом году в больнице, когда Доуви решила, что умирает, она рассказала мне кое о чем из того, что с ней случилось. Вот ее история.

* * *

Помню, как Евфрат вился по идущему на уклон плоскогорью, пока мы приближались к нему издали. Вода была коричневой, грязной и густой. Время от времени я видела курдов, охотящихся за газелями, попутно они искали монеты в кучах человеческих испражнений. В речной долине стали попадаться груды трупов, по мере того как мы в сумерках приближались к берегу, раздувшиеся, покрытые червями трупы были уже повсюду вокруг. Запах был ужасный, многих рвало, многие теряли сознание. Большинство мертвецов почернело от солнца, черные языки высовывались наружу. На истощенных до крайности телах весь скелет проступал сквозь разложившуюся кожу. Животы беременных женщин были вспороты, зародышей вложили им в руки, каждый напоминал гроздь слипшегося черного винограда. Трупы пожилых людей сморщились и съежились. Где-то дети плакали возле мертвых родителей, где-то попадались безумные женщины. Потом милю за милей мы уже не видели ничего кроме мертвецов и коричневой речной воды, которая плескала возле берега. Там, возле берега валялись трупы, выброшенные течением, полуразложившиеся, без отсеченных голов и конечностей, которые плавали в воде отдельно от тел. На грязевых отмелях валялись грудами сотни гниющих тел, здесь кормились черные крачки, пока мертвые постепенно плавились в грязь.

Многие женщины и девушки бросались в реку, чтобы не оказаться обесчещенными и изнасилованными. В некоторых местах можно было видеть целые группы девушек, которые крепко держались за руки, когда топились. Там, куда их выбросило течением, посиневшие тела оставались по-прежнему сцепленными друг с другом. Языки были черными, прикушенными, волосы — грязными и сухими, как старая трава. Были видны и детские трупы. Тигран (слуга в доме Доуви) сошел с ума и стал вытаскивать их по очереди из воды, но жандармы отхлестали его плетьми и велели бросить детей обратно. Позже дикие гуси и кошки спустились из долины, чтобы съесть их.

По мере того, как нагорье сменялось пустыней, солнечный зной становился все сильнее, земля все тверже. Мы сходили с ума от голода и жажды. Мы выбирали непереваренные семена из верблюжьего навоза, очищали насколько могли, клали на камни, чтобы просушить на солнце, прежде чем съесть. Там где мы видели траву, мы слизывали с нее росу, а потом съедали. Иногда мы проходили мимо колодцев, кто-то пытался набрать ведро воды. Но жандармы сталкивали женщину с ведром в колодец, и если она не разбивалась на дне, стреляли в нее сверху — вода из-за этого мешалась с кровью и протухала. В старых оросительных каналах, построенных древними римлянами возле Урфы, мы обнаружили саранчу. Мы давили ее руками и готовили из нее обед. У нас давно не было обуви, ноги распухли и воспалились. Потом, когда образовались мозоли, мы смогли идти быстрее. К югу от Урфы мы миновали скалы, где видели брошенных детей, часто совсем маленьких. Их оставили умирать здесь, и некоторые просто сварились на солнцепеке. Они почернели, от многих остались только скелеты, поскольку стервятники быстро склевали плоть.

К началу марша через пустыню нас осталось совсем немного. Большинство умерло, многих загнали в пещеры возле Евфрата и сожгли там. Там умер Тигран. Но Такуи, Акоп (сестра и брат Доуви) и я все еще держались вместе. Во вторую ночь в пустыне я прилегла на землю, чтобы поспать, засыпала я легко и сразу. Мое платье превратилось в лохмотья, порезы на коже гноились. По ночам я ничего не чувствовала, представляла во сне, как назавтра мы дойдем куда-нибудь, где нам помогут. В этот раз, вскоре после того, как я заснула, я вдруг почувствовала, что парю в воздухе, а земля внизу вибрирует, дергается и движется, подо мной будто разверзлась ужасная бездна. Взглянув верх, я увидела на головой чистое и черное небо, Млечный путь вился как муслиновая ткань на ветру. Я лежала на спине лошади кочевника-курда. Следующие пять лет я провела в его жилище, родив ему двоих детей. [...]

Средняя оценка:0/5Оставить оценку
Использован шрифт AMG Anahit Semi Serif предоставленный ООО <<Аракс Медиа Групп>>